Мунъ на него покосился и перешелъ на англійскую рѣчь: нарочито и злобно изображая средній кембриджскій тонъ, онъ сказалъ, что былъ дождь, но теперь прояснилось, и, пожалуй, дождя больше не будетъ, упомянулъ о регаттѣ, обстоятельно разсказалъ всѣмъ извѣстный анекдотъ о студентѣ, шкапѣ и кузинѣ, — и Дарвинъ курилъ и кивалъ, приговаривая: «Очень хорошо, сэръ, очень хорошо. Вотъ онъ, подлинный, трезвый британецъ въ часы досуга».
Раздался топотъ на лѣстницѣ, и, съ размаху открывъ дверь, вошелъ Вадимъ.
Одновременно его велосипедъ, который онъ оставилъ въ переулкѣ, приладивъ опущенную педаль къ краю панели, съ дребежжаніемъ упалъ, — этотъ звонъ всѣ услышали, ибо второй этажъ находился на пустяковой высотѣ. Руки у Вадима, маленькія, съ обгрызанными ногтями, были красны отъ холода рулевыхъ роговъ. Лицо, покрытое необыкновенно нѣжнымъ и ровнымъ румянцемъ, выражало оторопѣлое смущеніе; онъ его скрывалъ, быстро дыша, словно запыхался, да потягивая носомъ, въ которомъ всегда было сыро.
Былъ онъ одѣтъ въ мятые, блѣдно-сѣрые фланелевые штаны, въ прекрасно сшитый коричневый пиджакъ и носилъ всегда, во всякую погоду и во всякое время, старыя бальныя туфли. Продолжая посапывать и растерянно улыбаться, онъ со всѣми поздоровался и подсѣлъ къ Дарвину, котораго очень любилъ и почему-то прозвалъ «мамкой». У Вадима была одна постоянная прибаутка, которую онъ Дарвину съ трудомъ перевелъ: «Пріятно зрѣть, когда большой медвѣдь ведетъ подручку маленькую сучку», — и на послѣднихъ словахъ голосъ у него становился совсѣмъ тонкимъ.
Вообще же онъ говорилъ скоро, отрывисто, издавая при этомъ всякіе добавочные звуки, шипѣлъ, трубилъ, пищалъ, какъ дитя, которому не хватаетъ ни мыслей, ни словъ, а молчать невмоготу. Когда же онъ бывалъ смущенъ, то становился еще отрывистѣе и нелѣпѣе, производя смѣшанное впечатлѣніе застѣнчиваго тихони и чудачливаго ребенка. Былъ онъ, впрочемъ, милый, привязчивый, привлекательный человѣкъ, падкій на смѣшное и способный живо чувствовать (однажды, гораздо позже, катаясь весеннимъ вечеромъ съ Мартыномъ по рѣкѣ, онъ, при случайномъ, смутномъ, почему-то миртовомъ дуновеніи — Богъ вѣсть откуда, — сказалъ: «пахнетъ Крымомъ», что было совершенно вѣрно).
Англичане къ нему такъ и льнули, а его колледжскій наставникъ, толстый, астматическій старикъ, спеціалистъ по моллюскамъ, съ гортанной нѣжностью произносилъ его имя и снисходительно относился къ его шелопайству.
