«Отъ моего портного», — отвѣтилъ Дарвинъ, вкусно жуя. «У Сони неважный почеркъ», — замѣтилъ Мартынъ. «Отвратительный», — согласился Дарвинъ, хлебнувъ кофе. Мартынъ подошелъ сзади, и, обѣими руками взявъ Дарвина за шею, сталъ давить. Шея была толстая и крѣпкая. «А бэконъ прошелъ», — произнесъ Дарвинъ самодовольно натуженнымъ голосомъ.
Вечеромъ оба покатили въ Лондонъ. Дарвинъ ночевалъ въ одной изъ тѣхъ очаровательныхъ двухкомнатныхъ квартиръ для холостяковъ, которыя сдаются при клубахъ, — а клубъ Дарвина былъ однимъ изъ лучшихъ и степеннѣйшихъ въ Лондонѣ, съ тучными кожаными креслами, съ лоснистыми журналами на столахъ, съ глухонѣмыми коврами.
Мартыну же досталась на этотъ разъ одна изъ верхнихъ спаленъ въ квартирѣ Зилановыхъ, такъ какъ Нелли была въ Ревелѣ, а ея мужъ шелъ на Петербургъ. Когда Мартынъ прибылъ, никого не оказалось дома, кромѣ самого Зиланова, Михаила Платоновича, который писалъ у себя въ кабинетѣ. Былъ онъ коренастый крѣпышъ, съ татарскими чертами лица, и съ такими же темно-тусклыми глазами, какъ у Сони.
Онъ всегда носилъ круглыя пристяжныя манжеты и манишку; манишка топорщилась, придавая его груди нѣчто голубиное. Принадлежалъ онъ къ числу тѣхъ русскихъ людей, которые, проснувшись, первымъ дѣломъ натягиваютъ штаны съ болтающимися подтяжками, моютъ по утрамъ только лицо, шею да руки, — но зато отмѣнно, — а еженедѣльную ванну разсматриваютъ, какъ событіе, сопряженное съ нѣкоторымъ рискомъ. На своемъ вѣку онъ немало покатался, страстно занимался общественностью, мыслилъ жизнь въ видѣ чередованія съѣздовъ въ различныхъ городахъ, чудомъ спасся отъ совѣтской смерти и всегда ходилъ съ разбухшимъ портфелемъ: когда же кто-нибудь задумчиво говорилъ: «Какъ мнѣ быть съ этими книжками? — дождь», — онъ молча, молніеносно и чрезвычайно ловко пеленалъ книжки въ газетный листъ, а, порывшись въ портфелѣ, вынималъ и веревочку, мгновенно крестъ на крестъ захватывалъ ею ладный пакетъ, на который незадачливый знакомый, переминаясь съ ноги на ногу, смотрѣлъ съ суевѣрнымъ умиленіемъ.
«На-те», — говорилъ Зилановъ и, поспѣшно простившись, уѣзжалъ — въ Орелъ, въ Кострому, въ Парижъ, — и всегда налегкѣ, съ тремя чистыми носовыми платками въ портфелѣ, и, сидя въ вагонѣ, совершенно слѣпой къ живописнымъ мѣстамъ, мимо которыхъ, съ довѣрчивымъ стараніемъ потрафить, несся курьерскій поѣздъ, углублялся въ чтеніе брошюры, изрѣдка дѣлая помѣтки на поляхъ.
