Мартынъ, отъ нечего дѣлать, опять потянулся къ газетѣ, но тутъ щелкнула парадная дверь, раздались въ прихожей голоса, шарканіе, ужасный кудахтающій смѣхъ Ирины.
Мартынъ вышелъ къ нимъ, и, какъ обычно при встрѣчѣ съ Соней, мгновенно почувствовалъ, что потемнѣлъ воздухъ вокругъ него. Такъ было и въ ея послѣдній пріѣздъ въ Кембриджъ (вмѣстѣ съ Михаиломъ Платоновичемъ, который мучилъ Мартына вопросами, сколько лѣтъ различнымъ колледжамъ, и сколько книгъ въ библіотекѣ, — межъ тѣмъ какъ Соня и Дарвинъ о чемъ-то тихо смѣялись), такъ было и сейчасъ: странное отупѣніе.
Его голубой галстукъ, острые концы мягкаго отложного воротничка, двубортный костюмъ, — все было какъ-будто въ порядкѣ, однако Мартыну подъ непроницаемымъ взглядомъ Сони показалось, что одѣтъ онъ дурно, что волосы торчать на макушкѣ, что плечи у него, какъ у ломового извозчика, а лицо — глупо своей круглотой. Отвратительны были и крупныя костяшки рукъ, которыя за послѣднее время покраснѣли и распухли — отъ голкиперства, отъ боксовой учебы.
Прочное ощущеніе счастья, какъ-то связанное съ силой въ плечахъ, со свѣжей гладкостью щекъ или недавно запломбированнымъ зубомъ, распадалось въ присутствіи Сони мгновенно. И особенно глупымъ казалось ему то, что собственно говоря брови у него кончаются на полпути, густоваты только у переносицы, а дальше, по направленію къ вискамъ, удивленно рѣдѣютъ.
Сѣли ужинать. Наталья Павловна, такая же сырая женщина, какъ ея сестра, но еще рѣже улыбавшаяся, привычно и незамѣтно слѣдила за тѣмъ, чтобы Ирина пристойно ѣла, не слишкомъ ложилась на столъ и не лизала ножа.
Михаилъ Платоновичъ явился чуть попозже, быстро и энергично заложилъ уголъ салфетки за воротникъ и, слегка привставъ, цопнулъ черезъ весь столъ булочку, которую мгновенно разрѣзалъ и смазалъ масломъ. Его жена читала письмо изъ Ревеля и, не отрываясь отъ чтенія, говорила Мартыну: «Кушайте, пожалуйста». Слѣва отъ него корячилась большеротая Ирина, чесала подмышкой и мычала, объясняясь въ любви холодной баранинѣ; справа же сидѣла Соня: ея манера брать соль на кончикъ ножа, стриженные черные волосы съ жесткимъ лоскомъ и ямка на блѣдной щекѣ чѣмъ-то несказанно его раздражали.
Послѣ ужина позвонилъ по телефону Дарвинъ, предложилъ поѣхать танцевать, и Соня, поломавшись, согласилась. Мартынъ пошелъ переодѣваться и уже натягивалъ шелковые носки, когда Соня сказала ему черезъ дверь, что устала и никуда не поѣдетъ.
