Онъ уже почти достигъ вершины, когда вдругъ поскользнулся и началъ съѣзжать, цѣпляясь за кустики жесткихъ цвѣтовъ, не удержался, почувствовалъ жгучую боль, оттого, что колѣномъ проскребъ по скалѣ, попытался обнять скользящую вверхъ крутизну, и вдругъ что-то спасительное толкнуло его подъ подошвы. Онъ оказался, на выступѣ скалы, на каменномъ карнизѣ, который справа суживался и сливался со скалой, а съ лѣвой стороны тянулся саженей на пять, заворачивалъ за уголъ, и что съ нимъ было дальше — неизвѣстно.
Карнизъ напоминалъ бутафорію кошмаровъ. Мартынъ стоялъ, плотно прижавшись къ отвѣсной скалѣ, по которой грудью проѣхался, и не смѣлъ отлѣпиться. Съ натугой посмотрѣвъ черезъ плечо, онъ увидѣлъ чудовищный обрывъ, сіяющую, солнечную пропасть, и въ глубинѣ панику отставшихъ елокъ, бѣгомъ догоняющихъ спустившійся боръ, а еще ниже — крутые луга и крохотную, ярко-бѣлую гостиницу. «Ахъ, вотъ ея назначеніе, — суевѣрно подумалъ Мартынъ. — Сорвусь, погибну, вотъ она и смотритъ. Это.
.. Это...» Одинаково ужасно было смотрѣть туда, въ пропасть, и наверхъ, на отвѣсную скалу. Полка, шириной съ книжную, подъ ногами и бугристое мѣсто на скалѣ, куда вцѣпились пальцы, было все, что оставалось Мартыну отъ прочнаго міра, къ которому онъ привыкъ.
Онъ почувствовалъ слабость, мутность, тошный страхъ, — но вмѣстѣ съ тѣмъ странно-отчетливо видѣлъ себя, какъ бы со стороны, въ открытой фланелевой рубашкѣ и короткихъ штанахъ, неуклюже прильнувшимъ къ скалѣ, отмѣчалъ чертополошинку, приставшую къ чулку, и совсѣмъ черную бабочку, которая съ завидной небрежностью пропорхнула тихимъ чертенкомъ и стала подниматься вдоль скалы, — и хотя никого не было кругомъ, передъ кѣмъ стоило бы пофорсить, Мартынъ сталъ насвистывать и, давъ себѣ слово никакъ не отвѣчать на приглашенія пропасти, принялся медленно переставлять ноги, подвигаясь влѣво.
Ахъ, если бъ видать, куда заворачиваетъ карнизъ! Скала какъ будто надвигалась на него, оттѣсняла въ бездну, нетерпѣливо дышавшую ему въ спину.
Ногти впивались въ камень, камень былъ горячъ, синѣли пучки цвѣтовъ, неполной восьмеркой пробѣгала ящерица и застывала, мухи лѣзли въ глаза. Иногда приходилось останавливаться, и онъ слышалъ, какъ самому себѣ жалуется, — не могу больше, не могу, — и тогда, поймавъ себя на этомъ, онъ начиналъ издавать губами зачаточный мотивъ — фокстротъ или марсельезу, — послѣ чего облизывался и, опять, жалуясь, продолжалъ продвигаться вбокъ.
