— А ты не хотел, чтобы страсти немного улеглись, прежде чем снова попробовать?
— Думаешь, это что-то изменило бы?
— Вполне возможно. Во всяком случае, это выход. Но может, ты просто до этого не додумался?
— Наверное. Вообще в тот момент я потерял способность мыслить здраво. И был в полном отчаянии. Сознавал только, что потерял лучшего друга из-за какой-то глупой шутки, и остальные Макферсоны не позволяли мне ничего исправить. Ярость на их бесцеремонное вмешательство разгоралась все сильнее. А мать только подливала масла в огонь, приказывая мне оставаться дома и не связываться с Макферсонами, чего я в то время просто не мог сделать.
Я рвался объясниться с Дуги, а мне не давали.
— Следовательно, ты испытывал чувство вины за то, что ослушался матери, печалился по разорванной дружбе и бесился потому, что мои дядья не давали тебе поговорить с Дуги по душам. Да, слишком сильные эмоции для такого маленького ребенка.
Он исподлобья взглянул на нее.
— В твоих устах все так просто! Девушка потупилась:
— Нет, просто пытаюсь как-то объяснить то, что с тобой происходило.
Трудно представить, что все это может сделать с неокрепшей душой.
— Нет, я тебя не упрекаю, просто никогда не смотрел на это с такой упрощенной точки зрения. Но в то время у меня ничего не получилось бы, даже если бы захотел. Кроме того, у меня все тело ныло, и довольно сильно, поскольку после первой встречи у меня было сломано несколько ребер, а после следующей — еще парочка. Оглядываясь назад, я вижу, что боль затмила разум, но в то время ничего не понимал.
Возможно, поэтому со стороны и казался безумцем. Но тогда у меня была цель, которой нужно было добиваться любой ценой: встретиться с Дуги, даже если для этого придется уложить его братьев.
Мелисса подалась вперед и коснулась его руки.
— Боль может странно действовать на человека. Терзать не только тело, но и ум.
— Ты, наверное, права, — улыбнулся он. — Честно говоря, после этого я мало что помню. Уверен, что постоянно добивался встречи с Дуги.
Смутно припоминаю, как до крови сбивал кулаки о запертую дверь, по-моему, мою собственную, и вылез в окно, добившись очередных переломов, поскольку руки так ослабели, что не держались за связанные вместе простыни. Я был в таком состоянии, что, наверное, мог бы высечь слезу из камня. Помню, что боль не оставляла меня ни днем, ни ночью, и ничто не могло прогнать ее. Я не мог ни спать, ни есть. Думаю, поэтому у меня все смешалось в голове.
