Пограничье

   Тот был спокоен и невозмутим. А я не могла спросить его напрямую. Ну, правда, не говорить же мне:

   — Гамлет Лирикович, а почему вы мне не сказали, что тут не только похищение, но и кое-что похуже? А главное, почему я не чувствую в замке ни одного гребаного эфора?!

   Ничего этого я, само собой, не сказала. Мало того, когда мы остановились у той самой двери, из-под которой сочился дурманящий аромат, я поняла, что дворецкий пока и сам не знает об убийстве. Он демонстративно громко прокашлялся, коротко стукнул по красному дереву двери и широко распахнул ее передо мной, объявив хорошо поставленным голосом:

   — А вот, господа, и та шона, о которой я вам расска.

..

   Я без труда поняла, почему дворецкий замер столбом в дверях, но не говорить же ему, что я обо всем знала еще до того, как он обнаружил тела.

   Тела... нет, это назвать телами можно было с очень большой натяжкой. Куски тел — более подходящее определение. Большие и маленькие, в основном скорее, маленькие, и везде.

   Ковер восьмого номера был плотно устелен обрывками кожи, внутренностями и осколками костей, двуспальная кровать восьмого номера была испачкана алым, на зеркальном столике и стенах — брызги крови, а на широком подоконнике клок белых, как снег волос, вместе с красной лужицей скальпа.

   Гамлет Лирикович всхлипнул и рухнул вперед, угодив лицом прямо в часть чьего-то желудка. И запах подсказывал, что желудок когда-то принадлежал женщине. Эльфийке.

   Окна были нараспашку, но я все равно примерно раз в пять секунд отирала губы от капающей с клыков слюны.

Проклятье! Мое проклятье, что не могу никому рассказать о своей сущности. Замка проклятие — второе убийство за полгода. Дворецкого проклятие — не представляю себе, как он будет отмываться от того, в чем сейчас лежит.

   Ловко лавируя между человеческо-эльфийских останков, я добежала до окна и по пояс высунулась наружу.

   Рвало меня долго и даже болезненно. Позорище! Волчица я или где? Разве не повидала я все, что только можно было повидать, за бесконечно долгие двенадцать месяцев своей супружеской жизни? Откуда эта слабость?

   Проклиная себя за мягкотелость, я обеими ноздрями втянула в себя дурманящий запах крови.

Развернулась в комнату с закрытыми глазами и даже фильтры — к чертям! — достала. И плевать на то, что три дня мигрени теперь будут обеспечены!

   Но запаха ребенка нигде не было слышно. Хотя нет... внизу, у кухни, что-то ощущалось...