Я слушаю. Что планируется?
Лицо шефа ожесточилось. Выражение стало холодным, словно камень.
— Приедете лично? Сегодня? Понял. Есть.
Минут через сорок, когда я шел в питомник, то встретился с Тараном, курящим у входа в здание заставы.
— Саша, — окликнул меня Таран, — можно тебя на минутку.
Я приблизился к шефу, тот кинул бычок под ноги, притоптал.
— Хотел поблагодарить, — ответил Таран.
— За что? — Приподнял я бровь вопросительно.
Старлей огляделся. Убедился, что никого нет рядом, и все погранцы заняты делом. Еще бы, начотряда внезапно собирался приехать на заставу лично.
Нужно было навести тут марафет, что б все сияло.
Шеф помялся несколько мгновений. Потер шею.
— Брат мой у меня из головы не идет, — он поджал губы. — Знаешь, чувствую я, будто у меня воля ослабла. Будто бы я какой-то разбитый.
— Значит, все же не идет из головы его предательство, — не спросил, а констатировал я.
Таран покивал.
— Душа болит из-за всего этого. Хоть и полегчало мне от тогдашних твоих слов, но все же, чувствую, что размяк.
Чувствую, что стал я какой-то нерешительный.
Я молчал.
— Сомнения меня, все же съедают. А что, если он покается? Он же так жизнь себе спасти хотел. Не из злого умысла.
— У всех бывают сомнения, товарищ старший лейтенант. Тут уж вы сами должны найти в себе силы их побороть.
Таран покивал.
— Знаю. Но, я тебя не за этим позвал. Хотел сказать другое.
— Что?
— Короче… — Таран помялся.
«Ох, Толя, не вовремя ты решил раскиснуть, — подумал я, — впереди много трудностей. Давай уж, соберись».
— Короче, раньше никогда такого со мной не было, что б я сомневался в своем решении. Всегда руководил заставой крепкой рукой. Было дело. Но, видать, ушли те времена. Видать, сомнения из-за брата, побуждают и другие — в службе.
— Надо чтоб вернулись те времена, — улыбнулся я. — Сами понимаете.
Таран засопел.
— Надо, — согласился он. — А то мне сегодня от самого себя тошно стало.
— Почему?
— Из-за Пуганькова. Он меня заставил сомневаться. А сомневаться во всем этом деле было нельзя.
Я вообще зря всех к себе на совещание позвал. Надо было, без сомнений, просто звонить в отряд. А я… Я как-то мяться стал. Даже тут. Короче, все чаще у меня мысли, что мне на заставе не место. Что надо переводиться. Сегодня я особенно ясно это увидел.
— Начотряда вас не отпустит. Ценит.
— Да как же меня ценить, если я сам себя не ценю?
— Так, — начал я серьезным, офицерским тоном. — А вам я вот что скажу: вы все эти глупые мысли бросьте. У вас тут долг перед Родиной.
