Скорее всего, внешность Пушкина была описана ему подробно — едва завидев его, лакей сделал шаг вперед и склонился в почтительном поклоне:
— Карета ожидает вашу милость.
Барон, шагнув вперед, сказал решительно:
— Я тоже поеду.
Окинув его взглядом, представлявшим восхитительную смесь вышколенности и потаенной наглости, лакей процедил:
— Касательно вашей милости у меня нет распоряжений. У меня создалось впечатление, что его сиятельство желает видеть лишь синьора Пушкина, каковым вы, смею предположить, не являетесь…
Выпрямился и застыл с видом непреклонным.
— Ну ладно, — сказал барон, перехватив выразительный взгляд Пушкина. — Только имейте в виду: если в вашем гнезде с головы моего друга хоть один волос упадет, будете иметь дело со мной…
Лакей с достоинством ответил:
— Признаться, мне совершенно непонятно, о чем толкует ваша милость… — и вопросительно глянул на Пушкина.
Тот сказал небрежно:
— Ну, я на вас полагаюсь, барон… — и, выходя, прихватил свою тяжелую трость, с которой много лет не расставался, упражняя с ее помощью руку, чтобы пистолет не дрогнул. Защита была, признаться, слабенькая, но очень уж он к этой трости привык.
Их ожидала запряженная парой карета. Лакей распахнул перед ним дверцу, а сам, разумеется, разместился на козлах.
Хлестнул бич по спинам лошадей, карета тронулась. Несмотря на ранний час, народу на улицах было немало, и Пушкин, наблюдая через незавешенное окошко кареты окружающую суету, вдруг почувствовал себя странно: он словно был неким волшебным образом оторван от окружающего мира, шумевшего совсем рядом, с его красками, запахами, гомоном и многолюдством.
Страха не было — но неприятный холодок все же щекотал чувства…
Он старательно запоминал дорогу — на всякий случай. Карета выехала за городские ворота и вскоре свернула с большой дороги, еще через несколько минут проехав в распахнутые высокие ворота. За ними расстилался обширный, изрядно запущенный парк, ветви старых деревьев были буквально усыпаны птичьими гнездами.
