Барон обернулся — и бросился к нему, раскрыв объятия:
— Сто чертей мне в печенку, вы живы! Эй! Эй! Отойдите от моего друга, я вам говорю, девица! — И он, сжав кулаки, решительно шагнул так, чтобы встать перед Пушкиным, заслоняя его от Катарины.
Девушка сделала гримаску и отступила на шаг.
— То-то, — удовлетворенно хмыкнул барон, извлек из кармана клетчатый узелок, торопливо развязал узел зубами и, держа платок, словно гранату, размахнулся.
В сторону Катарины полетело облачко какой-то трухи, остро пахнущей чем-то вроде полыни, попало ей на платье, в лицо.
Она заслонилась ладонью, чихнула, кое-как отряхнула с платья беловато-серые кусочки, больше всего смахивающие на порезанную крупными кусками сухую траву. Выпрямилась, спросила с исконно аристократической холодностью:
— Сударь, вам никогда не приходилось бывать в лечебнице для скорбных умом?
Барон, выглядевший чуточку сконфуженным, пробормотал:
— Ну ладно, ладно, каждый может ошибиться… Вы невредимы, мой друг? Я уж хотел взять этот притон штурмом, только эти остолопы никак не желают олицетворять закон.
Говорят, что у меня нет достаточных оснований выдвигать обвинения против уважаемого и почтенного жителя города Флоренции…
— Пойдемте отсюда, — нетерпеливо сказал Пушкин. — Все хорошо, что хорошо кончается… Я обязательно приду, Катарина…
— Я буду ждать, — сказала она, слегка помахав рукой.
Когда они оказались за воротами, один из полицейских облегченно вздохнул:
— Я так понимаю, это и есть тот синьор, которого, по вашим словам, то ли съели, то ли изничтожили бесовскими чарами?
Барон угрюмо кивнул.
Полицейский повернулся к Пушкину:
— Синьор, у вас есть намерения прибегнуть к помощи закона?
— О, ни малейших, — сказал Пушкин. — Бога ради, простите моего друга, это было дурацкое пари… — Стоя спиной к стражам закона, он яростными гримасами пытался урезонить барона, намеревавшегося, по всему видно, ляпнуть еще что-то, категорически сейчас неуместное.
— Все обошлось, как видите…
Он шагнул вперед и без особых церемоний протянул им пару монет, рассудив, что повадки низших полицейских чинов должны быть везде одинаковы."
"— Ну что вы, сударь, право… — пробормотал старший, жеманясь, как перезрелая красотка перед гусаром, но деньги взял без особого промедления и даже отдал честь.
