— Кружев столько, что это не на мужской наряд походит, а на одеяние одного из тех молодчиков, что вместо естественного и восхитительного общения с дамами занимаются черт-те чем… Между собой, друг с другом, ну, вы поняли, о ком я…
Он, фыркая, потеребил огромный кружевной воротник, гофрированным кольцом торчавший вокруг шеи, на добрых пару ладоней шириной, а потом неодобрительно принялся озирать столь же пышные кружевные манжеты.
— И панталоны дурацкие, — ворчал он сварливо, постукивая тростью о пол кареты. — Как у этого… который в балете пляшет, не помню, как называется балетный мужского рода…
— Успокойтесь, барон, — весело сказал Пушкин.
— Это доподлинный наряд знатного дворянина времен Шекспира. Право слово, так и обстоит…
— Серьезно?
— Честное слово.
— Хороши ж они хаживали во времена Шекспира…
— Не переживайте, — сказал Пушкин. — В таком наряде согласно всеобщей моде хаживали и великие полководцы вроде маршала Бирона, и мореплаватели вроде сэра Френсиса Дрейка… Такая уж в те времена стояла мода на дворе.
— Ну, если маршал Бирон… — пробурчал Алоизиус. — А вот вы у нас кто? Сколько ни приглядываюсь, не могу сообразить. Турок, что ли?
— Я? — спросил Пушкин, озирая свои перевитые ремнями голени, узкие черные штаны и яркий жилет при белой рубашке с пышными рукавами. — Полагаю, я — греческий разбойник. По крайней мере, именно так именовался этот костюм в Петербурге, в тех лавках, где их дают на время для маскарадов…
— Ага! То-то вы и свои пистолеты открыто заткнули за пояс?
— Вот именно, — сказал Пушкин.
— Греческий разбойник просто обязан ходить с парой пистолетов за поясом, не правда ли? Никто и не заподозрит, что это не бутафория…
Он промолчал о том, что сегодня вечером зашел к ювелиру на делла Флавиа, и тот, поначалу ворчавший насчет капризов «золотой молодежи», потом все же, прельщенный солидной платой, взялся за работу и в полчаса превратил принесенную Пушкиным серебряную ложку в две полновесных пистолетных пули. Нелишняя предосторожность, когда имеешь дело с существами, которых обычная пуля может и не взять…
— А вот ваша трость, Алоизиус, плохо сочетается с нарядом времен королевы Елизаветы, — сказал он без особого укора.
"
"— Плевать, — ответил барон. — Зато я с клинком хорошо сочетаюсь. Мало ли что… Пистолеты, увы, пришлось оставить дома, под этим кургузеньким камзольчиком они излишне выпирали бы, но я все же кое-что прихватил. — Он похлопал себя по груди, и там что-то зашуршало.
— Снова «монаший капюшон»? — понятливо спросил Пушкин.
