— У нас же есть ваше чудодейственное зелье, в случае надобности запорошите глаза всем и каждому…
— Не иронизируйте. Средство и в самом деле отменное, там и еще кое-что намешано, кроме того, что я перечислил…
Карета остановилась у широкой лестницы, спускавшейся двумя полукружьями, и к ней моментально кинулся человек в причудливом костюме, не ассоциировавшемся у Пушкина ни с одним минувшим столетием — материя не менее чем шести цветов, бубенчики, пришитые в самых неожиданных местах кружева.
Он распахнул дверцу кареты и почтительно отступил, гримасничая и хихикая.
Ростом он был пониже на целую голову, чем довольно-таки низкорослый Пушкин, щеголял в черной бархатной полумаске, как и положено на маскараде; судя по видневшимся из-под нее жирным щекам, тройному подбородку, а также круглому объемистому чреву, которое не мог скрыть и маскарадный костюм, незнакомец знал толк в яствах и питиях (о последнем неопровержимо свидетельствовал и его сизый нос).
— Добро пожаловать, добро пожаловать, благородные господа! — затараторил он, приплясывая и выделывая причудливые антраша.
— Я, как вы, быть может, догадались, здешний церемониймейстер… впрочем, церемонии тут просты: категорически воспрещается быть скучным, трезвым, тихим, унылым… Прошу в замок! — Он взял Пушкина за локоть и доверительно прошептал на ухо: — Между прочим, вами уже интересовалась одна особа, насколько можно разобрать под маской — юная и прелестная…
— Как я ее узнаю? — так же тихо ответил Пушкин.
— Сдается мне, вы ее прекрасно узнаете и в маске, ведь она, как я понимаю, вам знакома… Но кто вас знает, молодых ветреников… Поэтому подскажу: она будет в наряде греческой гетеры, а для пущей надежности могу шепнуть по секрету, что на шее у нее красуется ожерелье из красных самоцветов, второго такого нет во всем мире, так что узнаете легко… Прошу!"
"Покрепче завязав тесемки масок, они вслед за церемониймейстером (тут же исчезнувшим в толпе) вошли в обширный зал, где неспешно перемещались разнообразнейшие персонажи чуть ли не всех без исключения эпох.
От разнообразия костюмов и блеска драгоценностей рябило в глазах, на балюстраде играл оркестр, но никто пока что не танцевал. Стоя в уголке у белой колонны, Пушкин ловил обрывки разговоров, — в том числе и на языках, о которых он не имел даже приблизительного понятия, из какой части света они могут происходить — судя по всему, общество собралось причудливое.
