— Берите выше! — гордо сказал барон. — Собранный в полнолуние любисток с тертым можжевельником и сушеным пасленом с монастырского подворья. Вернейшее средство против нечисти, мне его посоветовала одна старуха в Грейхенвальде. Простая деревенская баба, даже не знала, что Земля круглая, полагала, что плоская, и грамоте не разумела, но такие настои и травяные наборы против нечисти готовила — куда там ученым профессорам! В случае чего я им все зенки запорошу…
— Вы заходили в банк? — спросил Пушкин.
— Два раза, — сказал барон.
— Они уж переглядываться начали… Будьте покойны, ваши бумаги — как за каменной стеной. Любой банкир, конечно, выжига первостатейный, но есть у него одна хорошая черта: интересы клиента защищать будет даже перед самим Сатаной.
— Зачем им эти бумаги, в толк не возьму до сих пор, — сказал Пушкин задумчиво. — Как ни ломаю голову…
— Да уж для какой-нибудь пакости, — сказал барон уверенно. — Не ожидаете же вы, что они будут творить добрые дела?
— Но вот знать бы, для какой…
— Порасспросите вашу прелестницу, — сказал барон.
— Я постараюсь… Что вы все время выглядываете из кареты?
— Для порядка, — сказал барон, не оборачиваясь. — В этом чертовом городе, где бронзовые хряки носятся за мирными прохожими, а колдуны носят княжеские титулы и держат ложу в опере, следует держать ухо востро. Завезут еще в какую-нибудь преисподнюю… Может, и кони — не кони, и возница — не возница… Нет, вроде бы пока ничего тревожного. Мы за городом, конечно, но особенных чащоб вокруг пока не наблюдается.
А вот и дворец какой-то маячит, освещен и в самом деле как для маскарада…
Пушкин высунул голову в окно. Город остался позади, карета поднималась вверх, и можно было рассмотреть и лежащую в долине Флоренцию с ее коричневыми крышами, и обе гряды холмов, стиснувшие ее с двух сторон, Мюджелло на севере и Кьянти на юге. Впереди и в самом деле виднелся дом, заслуживающий звания скорее дворца, чем особняка, — возведенный не менее двухсот лет назад, с изящными стрельчатыми башенками по углам, огромными флюгерами на высоких трубах и фонтаном перед главным входом.
По его фасаду и на парковых аллеях протянулись разноцветные гирлянды стеклянных фонариков, уже издали видно было сквозь высокие окна, что залы ярко освещены и полны публики.
— Вполне мирное здание, по-моему, — сказал Пушкин.
— Вашими бы молитвами… — проворчал барон. — Вот сожрут нас там, будете знать…
— Бог не выдаст, свинья не съест, — сказал Пушкин не то чтобы весело, но, во всяком случае, без уныния.
