Ведь правда? Как бы ни звалась нечисть, все сводится к тому, что она стоит по одну сторону, а человечество — по другую…
— Что тебе в этом… человечестве? — Последнее слово она произнесла с таким презрением, с такой ленивой брезгливостью, что у него холодок прошел по спине и к горлу подступил неприятный ком. — Нашел себе святыню… Ты выше их всех, потому что можешь написать гениальные стихи, а они всем скопом — не в состоянии…
— Есть еще Бог…
— А что тебе в этом Боге? — прищурилась Катарина. — Посмотри на меня — я вот уже которую тысячу лет в нем не нуждаюсь…
— А ты уверена, что так будет вечно? — спросил Пушкин спокойно.
— Что однажды все же не придется держать ответ? Всему в нашем мире приходит конец…
Она сузила глаза, так что показалось на миг, словно зрачки у нее вертикальные, как у змеи. Потом сказала с легким недовольством:
— Ты что, обнаружил в себе талант проповедника?
— Да ничего подобного, — сказал Пушкин. — Я просто-напросто верю в Бога и не хочу оказаться на другой стороне, вот и все… Вот и весь сказ, как изъясняются наши мужики… И не нужны мне твои бесчисленные столетия, да и все остальное тоже…
— И я? — спросила Катарина с завораживающей улыбкой.
— Вот что… Возьми меня. Сейчас и здесь. Просто так. Потому что мне хочется развлечься. А потом мы поговорим, не спеша, обстоятельно, нельзя же отказываться, не узнав, от чего именно… Иди ко мне.
— Нет, — покачал он головой. — Есть сильные подозрения, что это очередное коварство из твоего богатого набора…
— Ты хоть понимаешь, что никуда тебе отсюда не деться? — спросила она, кажется с неподдельным любопытством.
— Есть у нас пословица… Попробую добросовестно перевести. Бог не выдаст — свинья не съест…
— Александр, до чего же ты нудный… — вздохнула Катарина. — Нудный и упрямый. Вы все такие. Ты, быть может, и удивишься, но я бывала в Петербурге… Когда у вас правила Анна… или ее звали Елизавета? Не помню точно, какая-то вздорная баба… Пожив с мое, плохо помнишь все эти человеческие имена… Вы нудные и упрямые… и эта ваша вечная надежда на Бога, с которым вы носитесь, как дурень с писаной торбой… Видишь, я тоже знаю ваши пословицы.
Вечно одно и то же — Бог, Бог… Никакого полета мысли, никакой широты взгляда, чуть что — колотиться лбом об пол и бормотать молитвы до одури… — Она безмятежно улыбнулась. — Ты знаешь, у меня, как у всякого живого существа, есть терпение, и оно лопнуло.
