Покаяние пророков

Токмо и могу что за тобой идти. На лыжах, так пойду на лыжах, а коли на самолете, так на самолете…

— Ладно, боярышня, вари картошку, завтракай. В холодильнике фрукты, торт, пирожные и твои любимые маслины. Вчера даже не притронулась…

— Освободил от вериг, да сморило после баньки твоей…

— Я поеду в город. — Космач стал одеваться. — Коня напоил, сена дат, воды принес…

И был уже на пороге, когда Вавила опомнилась.

— Как же одну оставишь? А ежели кто нагрянет?

— Будь хозяйкой, как у себя дома!

— Боязно мне, Ярий Николаевич, не свычно… А она не придет?

— Кого ты боишься теперь? — Космач снял платочек с ее головы и погладил волосы.

 — Она не придет, ноги заболели, с палочкой ходит.

Ему хотелось обнять ее, да не позволял обычай: такая ласка могла быть лишь при встрече, но никак не при расставании — не поймет и напугается…

Поклонились друг другу в пояс.

— Оставайся с Богом.

Целый месяц Ириней Илиодорович ходил с гордо поднятой головой, потеряв к ученому всякий интерес, поэтому другие скитники беседовали неохотно, однако Космач считал ту экспедицию самой удачной из всех.

Мысль, на которую натолкнул его потомок древнего княжеского рода, вызревала так стремительно, что он и сам был готов бежать из Полурад по всему Соляному Пути, чтоб найти подтверждение своим догадкам.

И сдерживала его мысль другая: все, что он ни нароет, бродя по скитам, придется отдать в чужие руки. Раньше он ничего подобного не ощущал, напротив, было чувство благодарности: Данила оставил его на кафедре, был научным руководителем кандидатской, защититься помог…

Тогда он еще не знал, что Василию Васильевичу сделали операцию на легких и отправили на инвалидность.

За два летних месяца он высох, превратился в стручок, не выходил из дому и к себе никого не пускал.

И вот когда начали собираться в обратную дорогу, Ириней чуть оттаял, ни слова не говоря, сам обработал стамеской копыта лошадей, срезав лишнюю роговицу, и овес подкидывал им из своих запасов. Сначала подумалось, хочет, чтобы скорее ушли, а он пришел в зимовку, сел у порога, как чужой, пошевелил бровями.

— Ты меня прости ради Христа, Юрий Николаевич, — заговорил, подняв глаза. — Гермогешка сомустил, прельстил, анчихрист. А я тебя чуть с пути не сбил…

Все это говорилось в присутствии «жены»…

— Бог простит, Ириней Илиодорович. Все мы не без греха…

— Пока останусь я здесь, и сыновей оставлю… А дочку возьмите с собой, пусть учится. Она в тягость вам не будет. Детей у вас своих покуда нет, так вместо дочери будет.