Помещик. Том 1. Сирота

Просто предупредить хочу — Петр не успокоится. Это как волк, что вкусил человечины.

— Отец тебе и правда такое сказывал? Что, де, Петр долг с тебя взыскивать не станет, коли Прохор сложит голову в честном бою?

— А какой мне смысл лгать? Долг ему я заплатить могу.

— То наши с отцом Афанасием дела. Но да — могу. Так чего ломаться? Зачем порочить честное имя? Но тут ведь не долг. Тут татьба. Он, алчная его душонка, пытается вытрясти с меня все, пользуясь тем, что заступиться за меня некому. И вот увидишь — не угомонится.

[1] Кутак — общетюрское слово, обозначающее мужской половой орган.

[2] Через Агафона было продано 2/10 гривенки, с них отошло в город 50 рублей. Через Афанасия было продано 4/10 гривенки, с них отошло в город 100 рублей. Через Афанасия был передан вклад, с которого церковь передала в город 125 рублей.

— Отче, — произнес парень, входя в церковь. Благо, что она была маленькой и кричать не требовалось.

— Не можешь ты мирно жить… — не поворачиваясь ответил священник, который вроде бы молился.

— Весь город уже знает, что ты не хочешь долги отдавать.

— Но это не долг! Этот мироед просто пытается меня ограбить! Он лжет!

— Он отцу твоему коня давал? Давал. Панцырь давал? Давал. Шлем давал? Давал. Так в чем же дело? Отчего ты не желаешь ему возвращать то, что должен?

— Отец мне сказывал, что они с Петром об этом не договаривались. Что на меня переходит долг, если я унаследую и коня, и панцырь, и шлем. Ежели же все это добро отец мой потеряет в бою, а сам голову сложит, то и долга нет.

— У тебя свидетели есть?

— А у Петра? Какой смысл мне врать? Ты же знаешь — у меня есть деньги ему заплатить.

— Петра есть имя. А у тебя — нет. Ты еще щенок неразумный, а он — уважаемый человек.

— Он обычный тать и мироед!

— Это всем известно только с твоих слов.

— У Петра есть свидетели его договора с отцом?

— Петру это не нужно. Его слово весомее твоего.

— А ежели сойтись перед лицом Бога на саблях?

— То ты умрешь. Не тебе с ним тягаться? Он уже более десяти лет в походы ходит.

— Кашеваром? — усмехнулся Андрейка. — Ты же видел, как он обрюзг и жиром оброс. Ежели бы воевал честно да саблей махал, не оскотинился бы так.

— Ты смерти своей хочешь? — удивленно переспросил священник, поворачиваясь.

— А ты чего хочешь? Отче? — побагровел лицом Андрейка. — Сначала Агафон меня графит, примеряясь убить. Потом ты. Потом митрополит. Теперь еще и этот. И все норовят у сироты отнять последнее. Добрые христиане, нечего сказать.