Помещик. Том 1. Сирота

— Да причем тут это? — отмахнулся митрополит. — А почему он считает, что церковь его грабит?

— За краску, что он передал отцу Афанасию не в дар, а для продажи, была положена цена смехотворная. За лампу, которую он изначально хотел продать церкви и которая, по его словам, принесет нам десятки или даже сотни тысяч дохода положено ему всего сто рублей.

— Прилюдно он этого не сказывает?

— У него очень светлая голова, — вновь повторил отец Геннадий, стремясь защитить парня от гнева властного иерарха.

— Что ты заладил светлая да светлая? И что с того?

— Он смотрит на обычные вещи и видит их природу.

— Он еще много что может удумать.

— Я мню, отец Геннадий имеет в виду, что сей отрок может оказаться очень полезен церкви. И нехорошо, что он думает, будто бы церковь его ограбила.

— Предлагаешь заплатить ему несколько тысяч рублей? Или установить его долей сотую часть от доходов с продажи этой лампы, как он желал изначально? — усмехнулся митрополит.

— Не моего ума такие дела. Но паренек действительно растет очень одаренный. Только буйный. Кроме головы светлой, он еще и сабелькой машет отменно. И непривычно, я такого еще не видел. Но выйдя раз на раз супротив опытного поместного дворянина — расписал его как дите. Тому не помогло даже то, что сабелька Андрейки была выделана из очень плохого металла и при сильном ударе по ней она поломалась.

— Сломалась? Так, стало быть, он проиграл поединок?

— Паренек добил своего противника тем обломком, что у него оставался в руках.

— Интересно. — хмыкнул Макарий. — А теперь давайте подробно. Кто он такой? Откуда? И прочее.

— Андрейка сын Прохора, внук Степана Седого из Коломны. Матерью его была Прасковья, дочь Семена Крапивы из той же Коломны — старого недруга Степана, с которым тот постоянно и во всем мерился. Кто лучше? Кто быстрее? Кто сильнее? И прочее. Прохор взял Прасковью в жены вопреки воле отца и уехал в Тулу, где и прошел верстание.

— Любовь? Или назло бате учудил?

— Сказывают, что Прохор в ней души не чаял. Но прожили они недолго. Родами преставилась Прасковья на втором ребенке. И дите не выжило, и она. С тех пор Прохор совсем буйным стал. Он и так — то слыл человеком колючим и дерзким, что ему прощалось из — за того, что сабелькой владел добро и стрелы пущал — загляденье. А после ее смерти стал как тлеющий уголь — вспыхивал по любому поводу.