– Потому что Антоний – ребёнок, – Мара вздёргивает подбородок. – Будь он мужчиной, он бы уже всё мне рассказал.
– Будь Марк Аврелий мужчиной, королева бы тоже ему уже всё рассказала, – передразниваю её, – но Марк Аврелий хоть и большая, но всё же белка, а Антоний хоть и непонятно кто, но ребёнок, так что мы имеем то, что имеем, и не надо оскорблять моего любимца.
– Такими темпами мы здесь не одно столетие торчать будем! – Мара, скрипнув зубами, переводит взгляд на Санаду. – Не пора ли тебе взяться за дело? Охмурил бы королеву.
– Ещё предложи ментально её зачаровать, – невнятно отзывается Санаду, – так, чтобы наверняка у нас проблемы возникли.
– Ты себя недооцениваешь, – улыбается Мара.
– Позволь напомнить, что ты меня в тюрьме нашла, – бубнит Санаду, – это был закономерный и довольно систематический результат моего общения с власть имущими. Извини, но местную тюрьму мне инспектировать в виде заключённого не хочется.
Закатывая глаза, Мара бормочет какое-то ругательство и вцепляется пальцами в каменный край источника.
Кажется, в её невнятной речи проскальзывает что-то про «на мою голову».
Губа Мары дёргается и странно выпирает вперёд. Кончик носа начинает темнеть, а скулы покрываться рыжей шерстью, следом за скулами – подбородок, шея, руки…
У Мары широко распахиваются глаза, зрачки резко расширяются, почти полностью закрывая белки. Брови теряются в рыжей шерсти, а затем выстреливают вверх длинными упругими волосками. Нос вытягивается вперёд, всё лицо скомкивается, превращаясь в беличью морду с усиками, а сама Мара съёживается, на пальцах вырастают когти, ноги укорачиваются, а позади вспухает и резко выпрямляется огромный беличий хвост.
Меньше минуты – и перед нами сидит ещё одна большая, как Марк Аврелий, белка.
У Санаду из открывшегося рта вываливается камень, но он ловко его подхватывает и отправляет обратно за щёку, чтобы восстановить маскировку.
– Мара, а ты похорошела, – выдаю я, оценивая уши с кисточками.
Мара так и сидит с вытаращенными глазами.
Медленно-медленно она опускает голову и смотрит на своё отражение.
Смотрит минуту с застывшим выражением морды, а я смотрю на неё, и… у меня больше нет слов. У Санаду их сразу не было.
Мы все то и дело вдыхаем, будто порываясь заговорить, но ничего не говорим.
– К-какого?.. – выдавливает Мара. – Что за?..
Она оглядывает свои когтистые лапы-руки, лапы-ноги.
– У меня на руках пальцев меньше стало, – шипит Мара, а её хвост дрожит.
