Позволяю телу распластаться по постели.
Санаду замирает. Прямо надо мной. Его дыхание тревожит мои ресницы.
Как он поступит?
Его ладони выскальзывают из-под моей спины и коленей. Очень осторожно Санаду выпрямляет мои ноги.
Уйдёт?
Я вслушиваюсь, пытаясь уловить за стуком сердца иные звуки.
И чуть не вздрагиваю, когда ладони ложатся на ключицы – почти на грудь! Это прикосновение обжигает слишком чувствительную кожу вопиющей откровенностью. А уж когда пальцы Санаду очерчивают кромку декольте…
Теперь жар не на коже – внутри.
Сладкое томление. Хотя сквозь барабанную дробь в ушах пробивается мысль, что это не то, чем кажется, что Санаду просто… просто…
Он поддевает скрытый под тонкой вязью вышивки крючок и расстёгивает.
За нем следующий.
И ещё.
И ещё.
В полной темноте.
Под бешеный стук моего сердца.
Дрогнув, я в панике причмокиваю и чуть дёргаю ногой, изображая движение во сне.
Руки Санаду замирают на моём животе.
Бам-бам! Бам-бам! – стучит сердце. Горят щёки.
Невыносимо, просто нестерпимо жарко.
Вздрагивает рука Санаду. Он вновь принимается за расстёгивание. Медленно и размеренно. Окутанная темнотой, я представляю, как он это делает. И вдруг понимаю, что он ничего не видит во мраке, и скольжение его пальцев по декольте было, скорее всего, банальным поиском застёжек.
Если бы Санаду раздевал меня, чтобы снова увидеть обнажённой, он бы зажёг свет!
Он растягивает в стороны края лифа и скользит пальцами по корсажу. Мягкому кружевному корсажу из тех, что я обнаружила в своей гардеробной.
Медленно Санаду тянет за ленту завязки между грудями. Кончик ленты щекочет кожу, и вдруг меня накрывает порыв выгнуться и томно выдохнуть. Я осознаю его на середине действия и резко поворачиваюсь на бок, маскируя спонтанное движение. Щёки вспыхивают совсем нестерпимо, но не они средоточие самого сильного жара.
Матрас прогибается под тяжестью Санаду. Он нависает надо мной. Его ладонь касается живота, скользит по выпуклостям завязки ниже.
Пальцы поддевают ленту и тянут её из петель, снова чувственно тревожа полыхающую кожу. Мурашки, кажется, покрывают меня всю, во рту опять пересыхает.
Я цепенею от слишком ярких, непривычных ощущений. Мне почти не приходится притворяться, когда Санаду бережно вытягивает ленточку из всё более низко расположенных петель. Я не управляю собой, не понимаю. Точнее, понимаю, и меня пугают ярость и яркость желаний. Возникающие образы.
