Порочная слабость

После смерти Марка и родителей, Павел Иосифович помогал мне. Пусть эта помощь не была безвозмездной, но школа Невского многому меня научила.

– Ты же понимаешь, что Шах – не пешка. Его дела должен кто-то вести, – говорил старик. – И потом, прошло много лет. А в доказательствах только слова вдовы. Ты подумай, Леша. Хорошенько подумай.

Я кивнул. Не сводил взгляда с морщинистого лица старика.

Даже под пытками не скажу, что дело уже не в жажде мести. Это чувство я пережил. Перегорело. Отлегло.

Все изменилось, когда я увидел взгляд Шаха, направленный на Лину.

– Я все решил, Павел Иосифович, – холодно обронил.

Невский, как и прочие влиятельные люди, не должен знать, что именно стоит на кону. Для них Лина – не причина для убийства Шаха. Эти люди не одобрят войны из-за женщины.

Мстить за убийство брата – стоящий предлог.

Делить женщину – не повод для вражды.

И плевать они хотели на чувства.

Старик нарезал мясо на крошечные куски, а я терпеливо ждал его вердикта.

Тягостное молчание нарушил телефонный звонок.

Ждал его. Он о многом говорил. Означал, что Шах уже действует. Что он получил одобрение верхушки города, в обход Невского и меня.

– Парни моргнуть не успели. Сработано гладко, – отчитывался Слава, когда я поднес телефон к уху.

– Подробнее, – скомандовал я.

– Девчонку сильно задело. Дима с огнестрелом. Остальные – терпимо, – оперативно отчитывался Шмель.

Я молча слушал. За грудиной поднималась ярость.

А если бы не успели заменить Лину? Если бы люди Шаха напали на нее, а не на липовую куклу?

Ярость крепла с каждым мгновением. Чистая, дикая, животная злость, заставляющая сжиматься кулаки до хруста.

– Говорите, не делаются, Павел Иосифович? – процедил я, сбрасывая вызов.

Невский отшвырнул салфетку. Минуту смотрел на меня. Я отвечал тем же. Прошли те времена, когда меня пугал тяжелый взгляд старика.

– Осторожнее, Леша, – посоветовал Павел Иосифович.

Это было разрешение на любые действия. Невский давал мне «добро» на месть. Именно этого я и ждал. Шах сделал свой шаг. Теперь мой черед.

Мне бы сменить шмотки. Переодеться в чистое. Смыть невидимые следы крови с рубашки, с себя.

Но я плюнул на все. Имею право. Сейчас – можно.

С трудом преодолевал соблазн позвонить Лине, услышать голос, убедиться, что все с ней в порядке.