Последний парад

Но Хельмут крикнул, что все они красные скоты, туда им дорога.

После этого солдаты наконец ушли, Хельмут тоже. Уходя, он орал, что они поймают третьего, и чему-то смеялся.

«Нехорошо, — сказал дядя. — Вы его зря отпустили. Это не дело для мальчика».

«Вынужден считаться с обстановкой, — сказал Грёлих. — Солдаты могут донести коменданту, начнутся кривотолки».

Я пошел к Пятрасу, чтобы успокоить его, но последние слова Грёлиха задержали меня, и я прижался ухом к двери.

«Что-то будет с Хельмутом… — сказал Грёлих: — Вы не поверите… Иногда я его боюсь.

Собственного сына. Он может меня неправильно понять».

«Надеюсь, вы преувеличиваете», — сказал дядя.

«Если бы так! — ответил Грёлих. — Жена мне сообщила… Он… подделывает ключи к чужим квартирам…»

«Ворует?» — удивился дядя.

«Что вы!.. Просто желает открыть антигосударственный заговор. У нас все помешались на этих заговорах… Он пользуется поддельными ключами, тайно проникает в квартиры, чтобы подслушивать чужие разговоры. Когда наци пришли к власти, я считал, что это не мое дело.

Когда Хельмут вступил в гитлерюгенд, я тоже промолчал. Так поступали все немецкие мальчики… Но когда они стали разъяренными толпами бегать за евреями, я попробовал объяснить ему, что это… нехорошо. — Какое-то время Грёлих молчал, а потом заговорил по-другому, нетрудно было догадаться, что он испугался своей неожиданной откровенности. — Тайна исповеди, — сказал он. — Надеюсь… Пора в комендатуру. Там много работы. Русские, русские… Уж если мы идем по этому нелегкому пути, то надо хотя бы побыстрее закончить все».

Я понял, что Грёлих испугался своей откровенности и, чтобы как-то себя реабилитировать, признался, что спешит на допросы, хотя раньше говорил, что в допросах не принимает участия. Грёлих был труслив и слишком плохо знал дядю. Тот думал о своем, он искал пути для спасения полкового комиссара Телешова, и спросил у Грёлиха, что будет с тем русским, которого сегодня взяли в плен. Грёлих ничего не ответил, и дядя тихо проговорил:

«Значит, вы его расстреляете».

«Натюрлих», — резко ответил Грёлих. До этого он говорил по-литовски, а тут вдруг перешел на немецкий.

«Я сказал неправду, — сознался дядя. — Они заходили сюда, но я их не впустил».

«Нет… Их было двое… Я видел его глаза… Это глаза страдающего… Может быть, у него есть сын, как у вас… Помогите ему…»

«Вы еще наивнее, чем я думал», — сказал Грёлих снова по-литовски. Он перестал бояться дяди.

…На следующее утро за завтраком я не проронил ни слова. И другие тоже молчали.