— Не может быть! Не может! Нет!!
Увидев рябь впервые, астролог счел ее обыкновенной помехой, вызванной некачественным соединением, однако теперь, на точке, она означала…
— Галилей!"
"Она означала, что ему придется и дальше сидеть у запущенного наполовину астринга, наполовину в Пустоте, наполовину в реальности. Сидеть и впитывать в себя ту дрянь, которую выплевывает разогнанный Философским Кристаллом астрелий. Сидеть и надеяться на чудо, потому что выключать астринг Квадрига права не имел.
— Галилей!!
Астролог взялся за трубу и хрипло ответил:
— Не меньше двадцати минут, капитан.
По курсу гуляет «Сучий всполох».
Подлая Пустота решила пошутить.
— Двадцать минут?
— Галилей не ошибается.
— Базза, мы можем подняться еще выше?
— Там слишком сильный ветер, мессер! Нас выбросит из точки!
— Лилиан, почему мы не улетаем? — Георг испуганно трясет руку девушки. — Я боюсь!
— Астролог пытается создать «окно», скоро у него получится…
Мостик прошивают пули. Четыре пули. Вылетели из пола, оставив после себя идеально круглые отверстия, и спрятались в потолке.
— «Шурхакены», — невозмутимо сообщает Валентин.
Генрих стискивает зубы и обнимает Густава. Лилиан судорожным жестом гладит маленького Георга по голове и переводит взгляд на своего героя.
Помпилио вздыхает.
Западня.
Пулеметы и пушки «Амуша» не справляются. Им помогают выскочившие на открытый мостик вулениты, стреляют по аэропланам из дальнобойных винтовок, но всё равно: пулеметы и пушки не справляются. Лупят, не переставая, но не справляются.
Сбили всего один аэроплан — слишком мало, учитывая размер стаи. Очень мало.
Хитроумные подвески позволяют стрелкам вести огонь почти отвесно вниз, однако изрядный кусок днища все равно остается без прикрытия, и самолеты умело этим пользуются. Они не могут подняться на высоту «Амуша», а потому заходят снизу, резко забирают вверх, расстреливают беззащитное пузо цеппеля, отворачивают и уходят почти безнаказанными. Они атакуют по очереди, один за другим, но их настолько много, что пули прошивают цеппель почти непрерывным потоком.
А сзади «Амуш» подпирает неповоротливая махина, продолжающая плеваться аэропланами и ждущая, что цеппель снизит скорость, подставившись под пушечный выстрел.
«Сделай что-нибудь», — беззвучно молит взгляд девушки.
В нем больше нет адигенской холодности, в нем только надежда.
И Помпилио кивает, так же, без слов, отвечая: «Сделаю».
Для тебя, мой загратийский цветок, всё, что угодно.
