Повешенный (СИ)

Я бы мог к вам обратиться по званию, но это будет выглядеть как-то странно, раз вы утверждаете, что мы хорошо знакомы.

— Даже так…? Ну, что ж, извольте, господин Стоцкий. Я Турубанов Илья Сергеевич, прошу любить и жаловать!

Голос майора полон сарказма, и я его даже понимаю. Поэтому продолжаю говорить спокойно

— Приятно познакомиться. Илья Сергеевич, простите, а мы давно с вами знакомы?

— Да, уж лет десять, точно! — усмехается он — Может, хватит ломать комедию, Павел Алексеевич?

— Не притворяюсь я, в этом все и дело.

Я действительно вас не помню. Как и многое другое из своей жизни.

— Это шутки у вас такие?!

— Если бы… Перед казнью инквизиторы из Синода иссушили мой дар. Но сделали это так грубо, что я на какое-то время потерял сознание. А когда очнулся с оборванной веревкой на шее, уже ничего помнил. Потом память немного восстановилась, но как-то странно — частями. Французского языка, например, я больше не знаю. Ни говорить на нем, ни читать не могу, лишь отдельные слова помню. На русском читаю, но пишу с трудом — почему то начал много ошибок делать.

Лица и имена родных помню, но только самых близких. Из друзей вспомнил пока Петра Южинского. Вот так, Илья Сергеевич — вздыхаю я — а вы говорите, комедия. Скорее уж трагедия…

Турубанов смотрит на меня долгим нечитаемым взглядом и напряженно молчит. Даже не поймешь, поверил он мне или нет. Наконец, майор отмирает

— Чудны дела твои, Господи… — осеняет он себя крестом и сочувственно качает головой — я о подобном когда-то слышал, правда, было это давно, еще при покойной матушке императрице.

И тот несчастный совсем разума лишился после иссушения дара. Да, крайне редко, но такое действительно случается. И инквизиторы иногда бывают излишне… безжалостны, водится за ними такой грех.

Он помолчал, продолжая задумчиво рассматривать меня и качать головой. Даже замечание не сделал, что я сел самовольно, без его разрешения. Но, кажется, в мою версию событий безоговорочно поверил. Потому что легче признать частичную потерю памяти знакомым человеком, чем заподозрить в его теле чужого, непонятного подселенца.

— Ну, теперь хотя бы понятно, Павел Алексеевич, почему вы так равнодушно вчера на меня смотрели, такое действительно — захочешь, не сыграешь. А я ведь мучился весь вечер, грешным делом решил, что вы… Ну, да, ладно, бог с этим. Решил сегодня поговорить с вами, но теперь мне уж стыдно вас расспрашивать, заставляя мучительно переживать все заново и пытаться вспомнить утерянное.