Повешенный (СИ)

Так что Турубанов был обязан Стоцкому жизнью своего сына.

— Павел Алексеевич, прошу простить, но свидание с братом или вашей матушкой я вам позволить никак не могу — извиняющимся тоном сообщил он мне — Служебный долг превыше всего.

— Я понимаю, Илья Сергеевич, и даже не смею просить об этом — изобразил я печаль. И, помолчав, добавил — К тому же брат — последний человек, кого бы я хотел видеть в своей жизни.

— А что так? — удивился Турубанов

— Так именно по доносу Сергея меня и арестовали.

— Да, не может такого быть! Чтобы Сергей… Нет, это наверняка навет.

— Если бы… Дознаватель Гирс даже дал мне его прочесть, когда я отказался писать прошение на имя царя. В доносе такие подробности, что никто кроме брата такого знать не мог.

Потрясенный майор откинулся в кресле и только открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Тяжело, наверное, услышать, что ребенок, которого ты знаешь с детства, вырос и оказался доносчиком, предавшим родного брата. Я невесело усмехнулся и лишь развел руками. Не всем же быть людьми чести, и среди дворян встречаются всякие.

После этого разговор как-то сам собой угас. Наверное Турубанову нужно было переварить услышанное. Заверив меня еще раз, что никаких унизительных выходок со стороны тюремщиков ждать нам не стоит, я был отпущен в свою камеру. И моя тюремная жизнь потекла своим чередом…

…Вскоре я уже научился различать шаги наших надзирателей, которые сменяли друг друга через сутки. Их было всего двое, и только они приносили нам еду и воду. Видимо, на этот секретный ярус никому не было доступа, кроме коменданта и двоих проверенных солдат.

Один из них был постарше, и при ходьбе немного шаркал ногами. Второй был молодым, но слегка прихрамывал при ходьбе — это отчетливо слышалось. Оба были молчаливыми и в разговоры не вступали, произнося в основном обычные для тюремщика фразы.

Заодно я обнаружил, что кроме нас с Петром, здесь содержат еще одного неизвестного арестанта. И если камера Южинского находилась в самом конце отсека, то этот незнакомец располагался в соседней с моей.

Толстые стены, сложенные из кирпича, не пропускали звуков, так что о наличие соседа я мог судить лишь по тому, что тюремщик после моей камеры через несколько шагов снова останавливался. И снова гремел засовом окна в двери, через которую подавал арестанту еду.

Чтобы проветрить камеры, нас по очереди выводили в коридор минут на 20–30, где был хоть какой-то свежий воздух. В камере же вентиляции не было, и воздух был всегда спертым.