Повешенный (СИ)

Может, летом, когда не будут топить печи, здесь станет немного полегче, но сейчас постоянно чувствовалась нехватка кислорода в воздухе, и эти полчаса в коридоре были настоящим спасением. Думал ли я когда-нибудь, что окажусь в такой ситуации? Делать здесь было абсолютно нечего. Ночью я полноценно высыпался, а днем от безделья нарезал круги по камере, меряя ее короткими шагами от двери до стола, или просто сидел на стуле, чутко прислушиваясь к происходящему в коридоре.

Кормили в основном кашами, щами, простой крестьянской едой, без изысков.

Пища постная, но оно и понятно — начался Великий пост, и теперь до Пасхи «меню» будет весьма скромным. Доктор ко мне так и не пришел, возможно майор просто поостерегся из-за странностей с моей «звездой». Видеться с Южинским тоже никак не получалось — то ли Турубанов забыл о моей просьбе, то ли он опасался, что мы с Петром при встрече наговорим чего лишнего. Ведь редкие прогулки в небольшом замкнутом дворе между Секретным домом и крепостной стеной совершались исключительно в присутствии надсмотрщика.

Мои мечты о самоубийстве так и остались лишь мечтами — надежный способ все никак не находился, у каждого были существенные недостатки. Да, и подводить Турубанова под монастырь мне не хотелось. Понятно ведь, что за мою попытку его ждет наказание. И кто потом займет это место, еще не известно. Могут ведь такую тварь прислать, что взвоешь…

От нечего делать я попробовал упражняться в даре. Если родовая особенность Стоцкого — это скорость, то ведь ее как-то можно тренировать? Например, я пробовал подбрасывать и ловить столовые приборы — ложки, кружки и миски.

Упражняться старался по утрам, подгадывая к тому моменту, когда «звезда» на груди начинала тускло мерцать. Обычно это случалось после утреннего подъема — видимо организм восстанавливался во время ночного сна.

Сначала ничего не получалось — я не замечал никаких сверхспособностей. Но постепенно уловил ритм мерцания, и вошел в своеобразный транс. Это случилось во время попытки жонглирования.

Внезапно, предметы начали замедляться, а затем и буквально застывать в воздухе. Через пару недель я уже наловчился на выбор «вынимать» подвисшую железную чашку, тут же возвращая ее обратно и выхватывая уже ложку. Концентрация внимания в этот миг усиливалась до невозможности, а звуки вокруг становились еле слышными, как в воде.

Я раз за разом повторял «скоростное» жонглирование, но оно получалось далеко не всегда — примерно один успех приходился на три неудачи.