Повешенный (СИ)

Гридни радостно загоготали и торопливо направились к избе, на ходу расстегивая тулупы. Оглянувшись, Василий Николаевич увидел, как бондарь Анисим опустился на колени и начал молиться. Видно понял, что лекарки живой ему больше уже не увидеть. Барин усмехнулся и бодро зашагал вслед за своими подручными. Ничего, потом как-нибудь и до этого холопа руки дойдут…

В избу они ввалились всей гурьбой, пройдя через небольшие, темные сени. Внутри было жарко натоплено и стоял насыщенный, густой аромат травяного отвара. Котелок с ним стоял посреди стола и из него валил горячий пар — видно было, что его только вынули из печи.

Пахло от него чем-то сладким, приторным, отчего немного кружилась голова и навалилась усталость. Бахметьеву захотелось присесть на лавку, но сначала нужно было найти ведьму.

— И где лекарка? — недовольно спросил он, оглядывая небольшую чистенькую комнатку, отгороженную у дальней стены ситцевой занавеской. Подошел к столу, на котором лежала еще и старинная рукописная книга. Взял ее в руки, с удивлением отмечая, что страницы в ней из тонкого пергамента, а непонятный текст написан бурыми чернилами.

— Да здесь она где-то, прячется! Куда ей деться-то? Вокруг дома ее следов нет, я бы их заметил на нетронутом снегу! — уверенно сказал Прохор и, зевнув, направился к занавеске.

Отдернул ее и хотел уже открыть большой сундук, смахнув с него какое-то тряпье, но вдруг остановился, потер глаза рукой и начал заваливаться на бок. Степан, хмыкнув, двинулся было в его сторону, но споткнулся, тоже упал и больше уже не поднялся с земляного пола.

— Что за чертовщина…? — прошептал Мишка, хватаясь за бревенчатую стену и безвольно опускаясь на пол.

Бахметьев наконец, оторвал глаза от удивительной книги и увидел, что все остальные лежат, закрыв глаза. Отбросив книгу, он рванул к двери, поняв что там его единственное спасение. Но не успел. Сил уже не было даже выбить дверь наружу. Голова закружилась, и в глазах его померк свет…

Голод. Точнее голод, холод и грязь — вот, что такое одиночная камера в Шлисс-крепости.

Каждый прожитый день давался все тяжелее, после наступления Великого поста и так малюсенькие кусочки мяса в каше, масло на хлебе — все исчезло. Кормежка стала настолько постной, что моя святость начала просто зашкаливать. Как и древние пророки, жившие в пустыне я стал грязный, заросший бородой. Бриться тюремщики не давали, единственный банный день, который у меня был за месяц — вспоминался с теплой ностальгией.