Повешенный (СИ)

Коменданта в крепости то ли не было, то ли он потерял ко мне благорасположение по каким-то причинам. На все попытки подать жалобу, сообщение майору натыкалось на стандартное «не положено». Гулять выводить перестали, все, что оставалось — это слушать песни соседа по камерам, да тихонько подпевать. Так я выучил весь нехитрый народный репертуар — 'А мы масленицу прокатали…«, 'Ах вы, сени, мои сени…», «Черный ворон» и так далее по списку.

Упражняться с даром я бросил. Во-первых, вся эта беготня по камере вызывала нездоровый интерес тюремщиков.

Стоило только увлечься, как поднимался глазок в двери. Во-вторых, где потом помыться и постираться? Если бы в баню выводили чаще, то было бы проще. А так…

Пытался ночью перестучаться с «певцом». Бестолку. А ведь сидельцы в тюрьмах даже умудряются письмами обмениваться через какую-то «дорогу» в окнах. Попробовал покричать. И тут же был остановлен ночным тюремщиком.

Подумал какое-то время об объявлении протестной голодовки. Так сказать официально. Но меня и так качало на постных щах, чтобы еще начинать «качать режим».

Ну всунут в нос шланг, нальют бульона внутрь — приятного мало. Пусть все идет, как идет.

Мелькали дни, я проводил все время лежа под тонким одеялом, дрожа от холода. Пытался громко петь, подражая соседу и даже порадовался за красивый голос Стоцкого, но меня почему-то одернули тюремщики очередным «не положено». Соседу можно, а мне нет? Какие-то двойные стандарты тут.

Но в один из апрельских дней — точный счет я уже потерял — кое-что начало происходить.

Громыхнул гром, ударила молния. Причем близко — вспышку было хорошо видно в малюсенькое зарешеченное окошко. Еще серия молний, совсем раскатистый удар грома. И потом полило. С большой буквы П. Дождь пошел стеной и это была совсем не первая весенняя гроза. Но тогда что? Ответ пришел совсем скоро.

Василию Николаевичу снилось, что он плывет по реке на плоту. Лежит, глядя в темное небо, а волны мягко качают под ним деревянный настил. А потом его вдруг подхватило высокой волной и больно шарахнуло спиной о прибрежный камень.

И остался он лежать на шершавой, твердой поверхности, ощущая кожей каждую неровность и холод камня.

— Здоровый, как медведь… — недовольно проговорил мужской голос где-то совсем близко — такого и вчетвером не поднимешь.

— Напился кровушки людской, душегуб проклятый, отожрался на ней, как упырь ночной! — вторил ему другой — Разжирел на чужом горе…

О чем это они… упырь какой-то? Бахметьев поморщился и попытался открыть глаза.