Правила бунта

Поэтому я ничего не говорю, что только еще больше ее раздражает.

— Что? Ты не собираешься защищать его? — шепчет она. — А как насчет Фитца? Этот человек — гребаный психопат. Ты позволишь ему держать этот топор над твоей головой до конца дней? Это было бы ужасно! Он не успокоится.

— Может, ты и права. Но выпускной год почти закончился, Кэрри. Мы все пойдем по своим собственным жизненным путям. Я, вероятно, никогда больше его не увижу. А до тех пор я должен видеть его постоянно, черт возьми, и не хочу рисковать, чтобы он открыл рот и проболтался всем о том, что произошло той гребаной ночью.

Чертовы наркотики. Если бы Рэн не оставил эту чертову коробку со всеми этими пакетами внутри, мы бы сейчас не оказались в таком положении. Пока у Фитца есть эта коробка, мы все в дерьме. И пока этот дневник существует, есть шанс, что копы наткнутся на него и захотят поговорить с нашим учителем английского языка о его связи с Марой Бэнкрофт.

Этого нельзя допустить.

— О боже, что ты собираешься... — запоздало охает Кэрри.

Пламя пожирает его, облизывает кожу, опаляет страницы и наполняет беседку горьким запахом дыма. Кэрри смотрит на меня, сверля взглядом мое лицо, ее губы сжаты в тонкую линию, щеки мокрые от слез. Похоже, она подумывает о том, чтобы дать мне пощечину. Вместо того чтобы напасть на меня, девушка издает сдавленный всхлип, а затем поворачивается и выбегает из беседки.

Тихий ночной воздух отзывается эхом моего крика.

Она останавливается. Оборачивается.

— Мы все совершали ошибки. Большие. Я не думаю, что мы должны продолжать платить за них вот так.

Кэрри снова шмыгает носом, сдерживая слезы.

— Ты говоришь о том, что он сделал? Или что ты сделал со мной?

Я не знаю, кого она сейчас имеет ввиду. На данном этапе это может быть Рэн или Фитц. Какое это вообще, бл*дь, имеет значение? Я смотрю в ночное небо, пытаясь найти в небесах немного мужества, что-то, что облегчит это.

— Да. Я говорю о том, что сделал с тобой. Я ненавижу это. Ненавижу то, что причинил тебе боль.

Это смешно, я знаю. Карина понятия не имеет, что я не позволял Амалии сосать мой член. Понятия не имеет, что ее психованный опекун вынудил меня сделать это и не оставил мне выбора, что мне делать дальше, чтобы я мог обеспечить ее безопасность. Так зачем ей прощать меня? С ее точки зрения, я чудовище.