Я не хочу всяких слухов… Да-да, я забочусь о всем войске, но кровь моих детей мне дороже. В крепости тоже не оставайтесь, вы видели артанскую мощь.
– Отец, – спросил Клест шепотом, – что ты задумал?
– Возьмете брата, всю семью, – продолжал Вишневич, – и сразу же спешите в Куябу. Ее артанам не взять, а здесь они захватят все. Постарайтесь ничего с собой не брать. У артан быстрые кони, а если у вас окажется что-то ценное, эти дикари издали чуют добычу…
Клест неверящими глазами смотрел на отца, всегда железного, невозмутимого, а сейчас раздавленного, с поникшими плечами.
– Хорошо, отец, – сказал Сирома, а Клест спросил угнетенно: – Почему ничего не говоришь о себе?
– Я остаюсь, дети мои, – объяснил Вишневич. – Что делать, это моя земля, мои люди, мое войско. Я должен разделить с ними его судьбу. Вы отомстите за меня, знаю.
– Вы не должны горевать, – сказал он твердо, – когда услышите, что ваш отец пал в бою…
– Отец! – повторил Клест. Глаза его влажно заблестели, он бросился к отцу, обнял, прижал к груди.
– Могу, – ответил он с нажимом. – Как будто, не сложи я голову завтра, остался бы бессмертным!.. Нет, просто испустил бы дух на роскошном ложе. Какая разница?
Клест почти выкрикнул:
– Ты говоришь как женщина, – упрекнул Вишневич мягко. – Да, в этом я понимаю артан. Почему у нас в Куявии полагают, что в постели умереть – хорошо? Не понимаю! Мужчины стремятся жить красиво… и умирать тоже должны красиво. Вы можете гордиться отцом.
Они обняли его по очереди, заплакали и ушли.
Вишневич после ухода сыновей долго сидел в угрюмом молчании в шатре. Стражам сказал, что будет думать над планом завтрашней битвы, пусть никто не беспокоит зря. На самом деле просто отдыхал, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза.
Какой план, все и так ясно, с утра артане ударят с еще большей яростью. Только бы войско устояло, не обаранилось бесполезным бегством.
И все-таки что-то мешает, не позволяет.
