Лицо ее раскраснелось, в глазах страх и странное облегчение. Придон повернулся к ней, сгорбленный, раздавленный бедой, бледный. Блестка бросилась на шею, обняла, поцеловала и сказала быстро:
– Придон, не надо лбом крушить стены. Это не шелк шатра, это камень. Все, что случается, к лучшему…
– Утешение рабов! – огрызнулся Придон. – Мораль бессильных!.. У сильного должно свершаться по его воле! А кто, как не я, сейчас силен в Троетцарствии?
– Есть и над нами сила, – возразила Блестка. Подумав, поправилась: – Волхвы говорят, она внутри нас, только нам не подчиняется… а сама нас подчиняет.
Придон отмахнулся, слишком умно, прорычал:
– Как она могла улизнуть? Проклятые колдуны!
– Радоваться надо, Придон.
От его рева затрепетали огоньки светильников. Блестка бесстрашно смотрела в его налившееся гневом лицо.
– Тебе повезло, Придон.
– В чем? У меня выдрали сердце, я истекаю кровью, а ты говоришь…
Она покачала головой.
– Это раньше в тебе кричало раненое сердце. Теперь орет твоя раненая гордость. Может быть, даже не раненая, а ей только прищемили дверью хвост? Длинный мохнатый хвост?.
– Да пойми ты!.. Я не могу без нее! Гордость это или что еще, я обезумел, я говорю дурь и делаю дурь, потому что у меня перед глазами только ее лицо! Но я уверен… это мне подсказывают боги, что к ее сердцу все же есть дорожка! И что я могу ее найти, если буду…
– …медленно и бережно, – прервала она.
Он вскричал в великом горе и гневе:
– Не знаю, – ответила она честно. – Но тебе не дали совершить грех. Преступление. Сейчас ты ослеплен, но потом бы сам себя загрыз… У тебя есть время опомниться.
– Нет, – отрезал он. – Я обезумел, Блестка. Я распоряжусь, чтобы тебе приготовили… нет, не коня, а повозку.
