Когда Придон ехал во главе войска, пустив впереди малые конные отряды, он каждый раз видел одну и ту же картину: поля вытоптаны, сады вырублены, а на месте домов темнеют почерневшие стены. Куявы в большинстве строят дома из камня, и потому стены уцелевали почти везде. Придон всюду видел зияющие пустотой окна и чернеющие дыры на месте дверей, похожие на раскрытые в безмолвном крике рты.
Конь осторожно ступал между домами. Совсем недавно вот здесь была улица, но сюда выбрасывали из окон всю мебель, сюда вытаскивали за волосы женщин и насиловали, наслаждаясь их криками и мольбами о милости, здесь рубили их мужей, жгли костры, и теперь проще проехать через бывшие сады и огороды, чем по такой улице.
На каждом дереве распяты мужчины, подростки. Связанные женщины лежат у подножия. Кто-то из них уже умер, некоторые – давно. Надо уводить отсюда людей, скоро здесь от трупного смрада нельзя будет дышать, начнутся болезни. Пусть дохнут люди князя Годлава, что притащились за Ральсвиком, прочие союзники и взбунтовавшаяся против хозяев чернь…
К середине лета только горная часть Куявии, крохотный островок ее огромных земель, осталась местом, где не ступало копыто артанского коня.
Придон почернел, исхудал, сам рыскал с поисковыми отрядами. Все как один уверяли, что в горы ни Тулей, ни Итания не смогли бы проскочить незамеченными.
И только когда уже полагали, что придется в самом деле заглядывать в мышиные норки, вдруг открылась скрытая колдунами могучая крепость, словно самой природой защищенная: скалы, кручи, изгиб реки, где она как в гнездышке, да и сами жители подняли такие стены, что коза не перепрыгнет, а лестница переломится.
Вяземайт сообщил хмуро:
– Черный Утес… так это называется. Это последняя крепость, Придон! Больше не осталось ни городов, ни сел, где не ступало бы копыто артанского коня.
Меклен вставил ревниво:
– Есть еще горы.
