Все еще не грозное войско, но уже давно в Куявии шарахались от одного вида артанина, Придон рассвирепел, Аснерд разводил руками, сам не понимал, как мог бесстрашный Ральсвик потерять войско, самого увезли раненого, но по дороге умер, что есть позор, лучше бы с топором в руке и в красивой кровавой сече…
– Я сам поведу туда отряд, – сказал он. – Сам виноват, мог бы предусмотреть!
– Да что ты мог, – ответил Придон с досадой. – Мы никогда еще не воевали в горах!
– И все-таки, – сказал Аснерд, – мы уже знаем, что надо попасть всего лишь в крохотную долину, что еще выше их хваленого Города Драконов.
Придон промолчал, сказал, уронив взгляд:
– Да, я понимаю. Но все же береги себя.
– Иггельд не воин, – возразил Аснерд. – Я привезу его в оковах!.. А потом попируем, вспомним старое доброе время и… отпустим, как думаешь?
Придон усмехнулся.
– Он будет удивлен, когда от нас, его противников, еще и получит почести! Заслуженные, кстати. Шутка ли, бьется… все еще бьется, хотя уже вся Куявия кверху лапами, а он, не воин, в жизни не бравший в руки ни меча, ни боевого топора, все еще отстаивает свой клочок земли от нас, потрясших Вселенную!..
Во всей Куявии, подумал он мрачно, не осталось городов и сел, что не признали бы его власти.
И только один Иггельд, помешанный на своих драконах, полусумасшедший от любви к ним, ни о чем другом не умеющий думать и говорить, держится.
Но была еще одна крепость, он с болью признавался только себе, которую взять так и не удалось. Итания замкнулась, жар в ней угас, в глазах поселился холод. Он каждую ночь приходил к ней, целовал ее ступни, розовые пальчики, чего не сделал бы ни один артанин в отношении к женщине, пытался разогреть, сам едва не сгорал, она не противилась, просто терпела.
Он приходил в такое отчаяние, что бросался в свою комнату и ревел там, как раненый зубр, разбивал в кровь кулаки о стены. Слезы прожигали в щеках дымящиеся канавки, он бросался в бассейн и остервенело мылся, но все равно чувствовал себя грязным похотливым скотом.
