Жестокость – это когда отец выкидывает ребенка на улицу, когда ты вынужден выживать и рыскать еду в помойке. Я землю жрал от голода, перебивался и тащился домой, только когда бухла находил для ширяющегося папашки.
Голодающий ребенок, выживающий в трущобах – это жестоко.
Чувствую сильный захват на скулах, щеки продавливает и слезы из глаз уже готовы сорваться.
– Знаешь, как получил шрам, от которого тебя знобит?
– Нет, – шепотом. Меня колотит все сильнее.
– Отец подарил, когда непутевый сынок завалился домой без пойла.
Железной цепью отходил так, что едва жив остался. А потом пьянчуга упал на кровать, досыпать.
Глава 21
Слезы все-таки срываются с моих глаз и эти самые губы со шрамом резко бьются о мои, приоткрытые в немом крике. Горячий язык змеей проскальзывает ко мне в рот и захватывает в плен.
Фил целует бешено, позволяет мне ощутить, каково это – гореть в его страсти. Вгрызается в меня, не дает дышать, ни малейшего шанса на спасение, таранит мой рот и сцеловывает всхлипы. Подчиняет.
Зовет меня ведьмой и если это так, то он – моя инквизиция.
Мой костер, на котором мне суждено пылать, сгорать дотла, умирать и рождаться вновь.
– Фак, какая ты, а…
Шепчет мне в губы, а ушлые пальцы во всю проникают под одежду, заставляя взвиться, когда чувствую горячую руку на своей незащищенной груди.
Опять язык в самою глубину заталкивает, заставляет хныкать и ерзать под ним, пока крепкие пальцы играют с сосками."
"Никогда не испытывала подобного. До него поцелуй вызывал минимум чувств, практически никаких эмоций от мокрого рта Дани.
Даня!
Стоит вспомнить, как начинаю сопротивляться. Что я творю?! Я ведь предаю своего парня. Молочу по сильной груди и пытаюсь отстраниться. Не отпускает.
Фиксирует шею рукой, вдавливает меня в себя и бьет в самую глубину языком, добираясь до нёба, рука соскальзывает с груди и проходится по животу, стремится под кромку брюк и трусов. Хватаюсь за огромную лапу и вгоняю ногти, что есть сил.
Я не с ним сейчас борюсь, а с собой. Стыдно, если почувствует, насколько прав в своих предположениях.
У меня в трусиках давно все мокро, и я не хочу, чтобы доказательство моего сумасшествия он ощутил на своих пальцах.
Отдергивает руку, хотя ему ничего не стоит сломить сопротивление. Опять хватает меня за волосы, зарывается руками в пряди и массирует кожу головы. Этим выбивает искры, продолжая целовать.
Это не поцелуй. Меня в рот сейчас имеют со всей одержимостью и жестокостью, а я растекаюсь лужей от этой грубости.
Ненормальная.
