Внезапно отшатывается от меня. Смотрю в горящие страстью глаза и дрожу. Лицо у него сейчас, как маска натянулось, и скулы стали резче обрисовываться.
Хочу сдвинуть ноги, которые оказались раскинутыми по обе стороны от мужских бедер, но меня всю простреливает болью.
Вскрикиваю…
Внимательный взгляд. Гринвуд за секунду собирается. Отстраняется как-то.
– Дай посмотрю, – говорит уже спокойно, но во властном, повелительном голосе хрипотца. Ловит меня за ногу. Крупные, длинные пальцы, увенчанные квадратными лунками ногтей, не дожидаясь разрешения, прикасаются ко мне и жалят пульсирующим жаром.
Наблюдаю за их движениями. Бросаю взгляд из-под ресниц, украдкой смотрю в скульптурное лицо.
Напряжен, широкие темные брови сошлись на переносице. Ресницы бросают тень на щеки.
Прикусываю губу, наверное, от боли, но ее как таковой сейчас нет. В горле сохнет.
Исследует мою ногу со всей аккуратностью.
Наблюдаю за его действиями с точки зрения будущего врача и замечаю, что эти пальцы знают, что делают.
Он давит на нужные точки, прощупывает чувствительность нервных окончаний.
Не удивляюсь. Умеющий шить, умеет и распарывать.
Киллер, работающий на отца, не просто так пользуется расположением Кровавого Вани.
“Кто же ты, Джокер? – задаю мысленный вопрос. – Ты лавируешь на острие, на грани между добром и злом”.
Рассматриваю Гринвуда и никак не могу представить его маленьким мальчиком, слабым, уязвимым, вынужденным скитаться по улицам.
Жестокая жизнь, взрастившая идеального хищника, мимикрировавшего под окружающую среду.
Как это ни странно, у меня нет к нему жалости. Подобные мужчины не способны даже на щепотку вызвать подобное чувство, но мне безумно жаль того незнакомого парнишку, который, судя по всему, был рожден в самом пекле.
Фил хватает мою ногу выше колена и с силой сжимает, оставляя синяки даже сквозь материю брюк. Прикусываю губу, чтобы не стонать. Тело похоже на натянутую тетиву лука, звенящую в предвкушении выстрела в руках опытного стрелка.
Смотрю в холодное лицо профессионала: спокойный, собранный, только глаза горят, как при болезни.
– Посиди полчаса, отпустит, – густой, богатый и чуть хрипловатый голос обволакивает, хочется прикрыть глаза и утонуть в этих интонациях, в которых слышны отголоски минувшей, как буря, страсти. – Ничего серьезного, Маша.
Сумасшедший контраст по отношению с тем, что вытворял минутой ранее.
Бросаю взгляд на свои заляпанные брюки и представляю, в каком сейчас я виде.
