Проданная

— Почему ты заговорил об этом?

— Только безумец доверяет лигурам. И наш Император…

Я подошел, обнял его:

— Прощай, Варий. Чтобы ничего не нарушить, я впишу твое пожелание в протокол.

Квинт сказал, что так нужно. Значит, так было нужно. Самое главное, что Гаар оставалась со мной. Я не хотела отпускать ее ни на шаг. Начинала нервничать, едва она исчезала из поля зрения. Я уговаривала себя не бояться, но все равно боялась. С опаской смотрела на каждый стакан с водой, на каждую тарелку. Раньше я до умопомрачения боялась седонина — теперь яда.

И не важно, что это могло быть: бондисан или что-то другое. Он представлялся везде, даже в стерильном воздухе медблока. Люди выдумали массу средств, чтобы уничтожать друг друга.

Все время мерещилась Мира, будто девочка стала моим персональным призраком. Порой я слышала ее шаги за спиной. Или чудилось, будто она тихо-тихо напевала, расставляя ударения в словах, как попало. А иногда мне казалось, что меня зачем-то обманули, не сказали, что с ней все в порядке. Я даже спрашивала Гаар, но той нечем было меня успокоить.

Она сказала, что сама видела, как Миру увозили.

Радовало лишь то, что Политы больше не было в этом доме. Гаар сказала, что ее продали в тюрьму на Тэне. Для каторжников. Об этом весь дом говорил — многие злорадствовали, говорили, что там ей самое место. Кажется, только Вана огорчилась. Но это известие не принесло мне ожидаемого удовлетворения. Цена оказалась слишком высока — жизнь маленькой девочки за эту безмозглую суку. Несопоставимо.

Я бы вытерпела еще десять Полит, лишь бы можно было все вернуть. Как бы я не мечтала избавиться от этой лигурки. Ее исчезновение даже потеряло всю значимость.

Я все время боялась. Чувствовала себя по-настоящему спокойно лишь в присутствии Квинта. В те редкие мгновения, когда он заходил в медблок через потайную дверь. Просто прижималась к широкой груди и слушала ровное дыхание. Мы молча стояли, будто ничего больше и не было нужно. Я чувствовала теплые ладони на своей спине, и становилось легче.

Я даже не могла представить, какое это счастье — стоять вот так, чувствуя опору, сильные руки. Я не находила слов, чтобы выразить свои ощущения, но казалось, что так было всегда. Он был всегда. И так должно быть всегда. Только тогда меня отпускала едва уловимая внутренняя дрожь. Будто что-то назойливо вибрировало внутри. А после его обещания не разлучать меня с ребенком я на несколько мгновений почувствовала себя счастливой настолько, что вновь стало страшно.