Проклятый дар

 – Алена, с тобой все в порядке?

Она не знала, что ответить, она едва не ослепла от этой внезапной яркости, поэтому лишь улыбнулась и выбежала вон из хаты.

Чтобы прийти в себя, ей пришлось пару минут посидеть на лавке в предбаннике, дожидаясь, когда выровняется дыхание и перестанет трепыхаться сердце, и лишь после этого она сбросила одежду и нырнула в пышущее жаром парное марево.

В отличие от деда, рьяного поклонника банных процедур и блюстителя помывочных традиций, Алена к парной относилась без должного пиетета, но сейчас, поливаясь из алюминиевого ковшика сначала горячей, а потом холодной водой, чувствовала себя словно заново рожденной.

Обернувшись хрусткой и чуть колкой льняной простыней, Алена вышла в предбанник, присела на лавку и вытянула гудящие ноги. До того, как придется принимать решения и искать ответы на вопросы, у нее оставался еще один самый обычный вечер, тихий и почти по-семейному уютный, а завтра…

Мысль эту Алена недодумала, потому что привыкшим к скудному освещению зрением вдруг заметила кое-что необычное.

Из-под неплотно прикрытого деревянного короба, в котором дед хранил разную банную всячину, выглядывал кусок ткани. Девушка еще не откинула крышку, но уже знала, что увидит. Внутри короба, поверх старого хлама лежал пластиковый пакет с ее одеждой, той самой, в которой она уходила за клюквой прошлой осенью. Алена взяла в руки задубевшую от высохшей крови ветровку, испуганно всхлипнула. Джинсы были разодраны на коленках, испачканы землей и кровью. А кроссовок не было. Может, ее нашли босой, а может, дед их просто выбросил. Кроссовки выбросил, а одежду вот сохранил… Зачем?! Кому нужна такая страшная память?! Алена сгребла в охапку джинсы и рубашку, сунула обратно в пакет. На дне пакета рука нашарила еще что-то…

…Эта вещь никогда ей не принадлежала. Не то кнут, не то веревка, сплетенная из кожаного ремня и длинных русых волос, шершавая на ощупь, пропитанная чем-то бурым, воскрешающая уже почти забытые воспоминания.

…Кисло-сладкий вкус клюквы на губах.

Запах нагретой осенним солнцем земли. Приятная тяжесть наполненного ягодами лукошка. Глухой взрыв, не громче новогодних петард. Испуганные птичьи крики. И он… Небритое, на глазах теряющее краски лицо, удивление в карих глазах, фонтанирующая кровью культя вместо руки. И ее, Алены, отчаянный шепот:

– Тише-тише, миленький! Я сейчас, ты только не умирай…

В Сивом лесу и на краю болота часто находили снаряды, иногда уже разорвавшиеся, иногда еще целые.