Проповедник

Ночью она не сомкнула глаз ни на минуту, и все сейчас вокруг двигалось словно при замедленной съемке. Едва слышное шуршание больничной формы персонала казалось очень громким и больно отдавалось в ушах Сольвейг. Она сидела и ждала, что мир вокруг нее рассыплется и небо упадет ей на голову. Жизнь Йохана висела на очень тонкой ниточке — это очень серьезно сказал где-то ближе к рассвету врач, и Сольвейг приготовилась к самому худшему. А что еще она могла сделать? Вся ее жизнь утекала меж пальцев, как мелкий песок, который потом без следа уносило куда-то, как порывом ветра.

Все, что она пыталась сохранить, все исчезло: Йоханнес, жизнь в Вестергордене, будущее сыновей, — все вылиняло и растворилось, у нее осталось только прошлое, и она ушла внутрь себя, в свой внутренний мир.

А теперь она оказалась вырванной оттуда. Ее окружала действительность: запахи, звуки, — она ее видела. Действительность ощущалась и в том, что она все время думала, как врачи сейчас ковыряются в теле Йохана, и не могла выкинуть это из головы.

Она давно порвала с Богом, но сейчас горячо молилась про себя. Сольвейг вспомнила слова всех молитв из своего детства, давала обещания, которые не могла выполнить, но надеялась, что в Божьей воле дать Йохану маленький-маленький шанс, который позволит ему остаться на этом свете. Рядом с ней сидел Роберт с совершенно потрясенным выражением лица, которое не сходило с него весь вечер и всю ночь. Может быть, ей и хотелось прижать его к себе, обнять, успокоить — быть матерью, но все шансы уже упущены за многие прошедшие годы.

И они сидели рядом как чужие, их объединяла только любовь к тому, кто лежал сейчас в операционной. Они молчали, и оба сейчас очень ясно понимали, что он лучший из них.

В конце коридора появилась знакомая фигура, она двигалась настороженно. Вдоль стенки тихонько пробиралась Линда, неуверенная в том, как ее встретят. Но все желание ссориться полностью у них исчезло, как только сына и брата постигла беда. Линда присела рядом с Робертом, немножко подождала и спросила:

— Как он там, как у него дела? Я слышала от папы после того, как ты ему позвонила утром и рассказала.

— Да, я подумала, что Габриэлю надо знать, — сказала Сольвейг, по-прежнему глядя вдаль перед собой невидящими глазами. — Что ни говори, родная кровь. Я подумала, он должен знать.

Казалось, Сольвейг где-то очень далеко, и Линда молча кивнула. Сольвейг продолжала:

— Его все еще оперируют, мы больше ничего не знаем. Нам только сказали, что он может умереть.