Провинциальная история

Он сидел на ступенечках, прижимаясь к каменному парапету, и вид имел одновременно и жалкий, и грозный. Ее завидевши, парень вскочил, выпятил грудь, которая, впрочем, была не тех размеров, чтобы вот так вот безобидно выпячиваться, и сказал:

— Здраве будь, матушка ведьма! — а после переломился пополам, рукой махнувши, будто мух отгоняя. Или это поклон был?

— И тебе тоже доброго дня, — осторожно ответила Стася, оглядываясь.

Даже Бес появиться на глаза не спешил.

Парень распрямился, правда, со старческим кряхтением, обеими руками в поясницу упираясь.

— Ты кто? — задала Стася в общем-то логичный вопрос.

— Так… — незнакомый парень громко икнул. — Антошка я… Антон, стало быть, Севастьянович, ежели по батюшке, Савушкин.

— Ага… — Стася отступила на шаг. — А тут что делаешь, Антон, по батюшке, Севастьянович?

Мало ли… появилась мыслишка за дверь выйти да и спрятаться. Или вовсе броситься вслед за уехавшими магами.

— Дык… служить пришел, — грудь выпятилась еще немного, отчего Антон Севастьянович дугою выгнулся.

— Тебе, матушка ведьма! — и опять пополам согнулся, правда, на сей раз громко крякнув. — Верой и правдой! Денно и нощно…

— Еще чего не хватало, — пробормотала Стася, у которой от прошлого мира остались не самые лучшие воспоминания о подобного рода служении. Вспомнился вдруг Васятка, которого при аптеке одно время грузчиком наняли, и он еще тоже клялся, что денно и нощно, себя не жалея, коробки таскать будет. Таскать-то таскал, но не коробки, а настойку боярышника на спирту, после чего впадал в престранное состояние любви к миру, сочетавшейся в нем с воистину нечеловеческою ленью.

— Живота своего не жалея, — будто подслушавши Стаськины мысли, продолжил Антон Севастьянович. И носом шмыгнул, верно, от избытка эмоций.

— Не надо мне служить, — Стася упрелась спиной в дверь. В голове вертелись аргументы, главным из которых было отсутствие нужной статьи в ее скромном бюджете.

— Телом белым тешить буду…

От этакого предложения аргументы, которые Стася готова была изложить, — вот не надо ей круглосуточное служение с непощаженным животом вкупе — взяли и исчезли.

Антошка же Савушкин поскреб бок.

Тело его, выглядывавшее из широкого ворота рубахи, белым не гляделось, так, местами, на которых слой пыли был пожиже, чем на прочих.

Стася закрыла глаза.

От собственной лихости сердце прям и трепыхалось, того и гляди из груди выскочит, да треклятой ведьме под самые ноги плюхнется. А она стоит.

То ли лихостью пораженная, то ли влюбившаяся.