Птицы Великого леса

– Здесь что-то дурное творится, – прошептала она, оглядываясь по сторонам. – Боязно мне одной оставаться.

– Вокруг ни души, – пожал плечами Ежи.

– То-то, что ни души. Среди бела дня деревня точно мёртвая.

Он огляделся, примечая избу, в которой нашёл кормилицу для ребёнка Венцеславы. И вправду, тихо было, точно ночью.

– Даже скотина молчит. Ни петух не пропоёт, ни корова не замычит, – пробормотала обеспокоенно мать.

– Ты привыкла в городе жить, – Ежи успокаивал её, да сам своим словам не верил. Пусть зима затянулась, пусть снег до сих пор не сошёл, но должны же были люди выходить из своих домов.

 – В деревне всегда тише, – добавил он, но Горицу его слова не убедили.

Она наконец отпустила сына, осенила его священным знамением.

Бывал Ежи раньше в деревне, где так же тихо вели себя люди и днём, и ночью. Никто не бродил праздно по улицам, все прятались в хатах, а если выходили, то даже в глаза друг другу не смотрели.

В Гняздеце было так же тихо, люди так же прятались от Воронов по домам, пока Охотники не сожгли всю деревню.

– А если ведьма тебя обидит?

– Не бойся, – попросил Ежи мать, хотя у самого сердце ушло в пятки. – Чародеи и духи теперь боятся меня не меньше, чем я их.

Дальше через лес он пошёл один.

Вот уж не думал Ежи, что ему придётся вернуться раньше русальей седмицы. До неё ещё почти два месяца, но куда теперь отправиться? Милош не мог помочь, а других чародеев Ежи не знал.

С тех пор как бежал он из Лисецка, всё было спокойно. Каждый день он проживал в страхе, что навредит кому-нибудь, каждый день прислушивался к пустоте, что поселилась внутри него, но та молчала.

Спокойно, сытно ей было. Ежи больше не чувствовал ни слабости, ни хрипа в лёгких, он дышал спокойно и не уставал от долгого пути. Он крепко спал по ночам. Ему даже не снилась Веся, ему вовсе теперь не снились сны. О Весняне он думал только днём и трусливо загонял воспоминания в самые дальние уголки души.

Но отныне в каждом доме, где они останавливались, в каждом дереве, за каждым камнем он мог различить яркий огонь, которого не замечал прежде.

Не сразу он понял, что огонь тот живой, а когда понял, то испугался ещё больше.

Духи сторонились его, но подглядывали украдкой. Ежи чувствовал, как тьма в нём лениво рычала, ещё слишком сытая, чтобы напасть, она облизывалась на золотое пламя в сердцах духов, как он сам в детстве, наевшись жаркого, облизывался на горячее печенье, что мать доставала из печи.