Тонкий аромат пиона всё ещё витал в воздухе. Едва уловимый — я зацепился за него, как за спасательный канат."
"Ирида… А ведь она стала пахнуть гораздо ярче именно после того… отравления. Я зарычал.
Неужели то была моя пара? Неужели каким-то образом моя пара могла путешествовать сюда? Занимать тело Ириды?
И что же она тогда видела?
Мою злость, мою ненависть, мою отстранённость…
Моё недоверие к её словам...
А ведь если подумать — то, что она отправила ребёнка в лес, было вполне в духе Ириды. И я… Я даже засомневался в действии эликсира правды.
Теперь же всё становится ясным.
И то, как Ирида не вступила в перепалку с Лилит, когда та бросилась на неё… Потому что эта была моя истинная, настоящая истинная.
И то, что Ирида сказала правду про ребенка и была обеспокоена его потерей. Да так, что сама рванула в лес и где заблудилась. Хотя Ирида уж точно знала местность.
Опять же, потому что это была моя пара, а не Ирида.
Моя пара молчала, просто отступала, избегала конфликтов, хотя настоящая Ирида никогда бы этого не сделала.
Моя пара добровольно пребывала в башне.
Боги!
Слишком много было несостыковок.
Слишком поздно я начал их складывать воедино.
Но теперь уже всё ясно.
Я хотел крушить всё вокруг.
Я продолжал вспоминать всё, что происходило — с того самого момента отравления.
Как она говорила об этом, как... резко поменялось её поведение.
Как внезапно изменился её аромат.
И более того — она постоянно стала пахнуть пионом.
Тот же аромат, что когда-то едва уловимо витал в воздухе рядом с Иридой, теперь стал слишком насыщенным.
Словно нарочито ярким.
А ведь моя пара и в самом деле могла слышать и чувствовать меня. Тогда, когда другие — даже самые близкие — не могли.
Она ведь сразу сказала, что услышала, как я поднимался к ней по лестнице в башню.
А я...
Я приревновал.
Повысил голос. Был груб. Оттолкнул её.
Хотя… я ведь никогда. НИКОГДА не ревновал Ириду.
Ни к кому. Ни при каких обстоятельствах.
А тогда — всё было иначе.
Помню ту пелену злости, что вдруг накрыла меня, как только я понял, что она носит платье… без белья.
Она была такая беззащитная, открытая в тот момент.
Я должен был что-то заметить.
Должен был почувствовать.
Но я… не почувствовал. Потому что привык видеть в Ириде лишь капризную, лживую, лицемерную аристократку.
И вот теперь, когда поздно, мозг лихорадочно складывает осколки в одну картину. Где всё, чего я не хотел видеть, оказывается единственной правдой.
