Поворачиваюсь к матери, встречаясь с карими полными слез глазами.
– Нельзя сначала убивать, а потом шептать «я не нарочно».
Мать поджимает губы. Уголок рта дергается, и она понимающе кивает, но в надежде почти молит:
– Прости его, Максим. Он тебя очень сильно любит, поверь мне, - роняет прозрачные слезы, которыми пропитала мне уже всю душу."
"Кривлю губы от беспомощности. Почти такое же состояние, как было там, в Сирии, когда на моих глазах погибали близкие по духу люди. Говорю все, как на духу. Все, что на сердце:
– У кого вместо души огрызок, тот способен на все.
Не прощая моих ошибок, он способен не простить мне и своих...
Не давая закончить, мать отчаянно прижимает дрожащие пальцы к моим губам.
– Никогда не видела, чтобы кого-то так любили, как он тебя. Да, он наломал дров. Сделал очень много отравительных в своей жестокости вещей, – прикрывает на секунду глаза, и я вижу всю ту боль, что она хранила и несла в себе многие годы. – Мне тоже было очень нелегко, Максим, когда Мансур переступил порог, держа на руках ребенка от своей любовницы.
Молодой, красивой… Я видела ее, все знала, как бы он не скрывал. НО, поверь, для меня было огромным шоком узнать, что эта связь дала свои плоды.
Мать бледнеет. Черные ресницы трепещут, на их острых кончиках блестят слезы, словно утренняя роса. Меня буквально с ног до головы пронзает чувство вины… за то, что появился на этот свет.
– Не смотря на все, что у нас было с отцом, не смотря на все трудности и предательства с его стороны, я тебя люблю, Максим, - прижимает руку к груди, приоткрывая губы.
- Да простит меня Давид, но мне иногда кажется, что даже сильнее, чем родного сына. Пусть нас не связывает кровь, - голос почти не дрожит и становится сильнее, - но стоило мне тогда увидеть тебя в первый раз, я поняла, что навсегда отдала свою душу беззащитному малышу с синими глазами, точь-в-точь, как у моей соперницы, – голос матери срывается, когда она протягивает руку и проводит пальцами по моим волосам. - Мой! Мой сын! Это здесь, понимаешь? - прикладывает руку к груди, в районе сердца, комкая материал блузы.
Крепко сжимаю ее холодные пальцы. Так хочется согреть и уберечь ее от всех обид, что сердца тянет и ноет, вызывая горечь во рту.
– Да, он был во многом строг, даже иногда чересчур, но он не умеет любить, Максим. Просто не умеет. Никто не показывал ему, как надо, как правильно, но это совсем не значит, что он не любил.
Со стороны больничной койки доносится негромкий шорох, и я резко оборачиваюсь.
