Реквием в Брансвик-гарденс

И если ты хочешь знать мое мнение о том, как все это произошло, думаю, что произошел несчастный случай. Думаю, что они поссорились, повздорили… а теперь Мэлори боится признать это.

Трифена хлюпнула носом, и глаза ее покраснели:

– Но я же слышала, как она крикнула: «Нет-нет, преподобный!» – Она сглотнула.

Доминик подал ей платок, и она не глядя приняла его.

– Юнити звала отца на помощь, – решительным тоном заявила мисс Парментер.

Трифена заморгала, слегка повела плечами – это был скорее знак боли, чем согласия, – после чего повернулась и вышла, так и не посмотрев на Доминика.

– Простите нас. – Кларисса повернулась к священнику. – Сомневаюсь, что она и в самом деле чувствует все, что наговорила. Не надо… постарайтесь забыть это. И если вы не против, я поднимусь наверх – к папе.

И не дожидаясь ответа, она также исчезла в дверях гостиной.

Доминик спустился с террасы и неторопливо побрел по траве в сгущавшейся тьме. Обильная роса намочила его туфли, a еще не кошенная на краях газона трава промочила и низ его брюк.

Он не замечал этого. Его не удивила бы внезапная вспышка гнева, сорвавшая коросту со старых ран. Это сделал страх, обнаруживший все его мерзкие чувства, страх, который иначе остался бы под спудом до конца жизни. Этот испуг обнажил обиды, которых никто не хотел бы хранить. Он гнал к языку думы, которые в более мудрые или добрые времена оказались бы спрятанными в отдаленных закоулках памяти… Пусть даже на самом деле они были верными только отчасти, порожденными его собственным страхом и необходимостью.

Есть вещи, которым лучше оставаться в неизвестности.

Кордэ до сих пор не понимал, насколько тяжелую рану получила Трифена, в каком одиночестве она оказалась после смерти Юнити. А Кларисса поняла это. Она тоже боялась – за отца и за Мэлори. Но она была добрее. Мисс Парментер разила, но не для того, чтобы причинить боль и получить удовольствие от этого. И она явно защищала его, Доминика. Он этого не ожидал. И отчего-то ощущал острое чувство удовольствия.

Священник посмотрел наверх, и проглянувший между разделившихся облаков лунный серп – тонкий, в три четверти, – заставил его понять, насколько уже стало темно.

Впрочем, Кордэ мог видеть траву под ногами, ветви, черневшие на фоне неба, и дом, видневшийся позади лишенным красок силуэтом.

Стоя в сгущающейся тьме, иногда кривясь и не замечая, что улыбается, священник вспоминал отдельные смешные ситуации, связанные с Клариссой. Раз или два он просто расхохотался. Они были немыслимы… абсурдны.