Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

А мы с тобой наконец-то расслабимся, я – здесь, в Путеолах, ты – в Македонии. У нас все получится. Я все учел и тщательно продумал.

Несколько часов спустя Долабелла покинул атриум и отправился отдохнуть. Ему должны были привести одну из избитых рабынь, и он предвкушал знатную потеху. Мир, думал он, принадлежит тем, кто может больше других и имеет больше других, а значит, им с Суллой больше никто никогда не помешает. Не посмеет.

Этот Цезарь осмелился пойти против Суллы, когда тот убеждал его развестись с Корнелией, но теперь он исчезнет с лица земли.

Долабелла совсем захмелел.

Привели рабыню со сплошным месивом вместо спины. Девушка дрожала от боли, от страха, от величайшего ужаса.

Долабелла задремывал.

Рабыня забилась в угол и плакала часы напролет, пока изнеможение не пересилило страх и она не уснула.

Сорекс овладел Валерией, которая сладострастно стонала.

Метробий, одетый женщиной, плясал в середине атриума.

Удары плетью сыпались направо и налево.

Рабыни выли от боли.

Сулла бродил между столами, уставленными снедью и вином, шатаясь от выпитого и широко улыбаясь. За время пирушки он покраснел и осунулся. Ноги его заплетались, но он был счастлив быть в своем мире, праздновать великий триумф над всем и вся.

Внезапно подступила тошнота.

Сначала он согнулся от рвотного позыва, затем упал на колени, оперся на одно из лож, и его вырвало.

Между рвотными спазмами он хохотал.

Исторгнув все съеденное за день, он поднялся на ноги и снова направился к столам, ломившимся от снеди. И выпивки. Он вспомнил о Цезаре: тот прозябал на Востоке, вдали от римских друзей, в подчинении у Лукулла. Суллу снова охватило ликование: наконец-то проклятый племянник Мария будет мертв.

Гай Юлий Цезарь по-прежнему не шевелился.

«Ты – племянник Гая Мария», – мысленно повторял он, чтобы подбодрить себя.

Слова Лабиена все еще звучали у него в голове.

– Позови центурионов, – наконец проговорил он.

Лабиен с облегчением вздохнул. Друг постепенно оживал. Он не сомневался в храбрости Цезаря, но тому предстоял первый в жизни бой: никто не знает, как поведет себя человек перед лицом настоящей опасности. Лабиен видел, как Цезарь постигал военное дело на Марсовом поле, затем в военных лагерях, где он оттачивал свои навыки.