Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Но тот был серьезен. Перебрав записи, он развернул пару папирусов и достал венок из дубовых ветвей, уже подсохших, с потемневшими листьями.

– Ты захватил его с собой! – воскликнул Лабиен. – Гражданский венок.

Цезарь едва заметно улыбнулся, но тут же снова помрачнел.

– Надеюсь, он принесет нам удачу, – уточнил он. – Но даже венок вряд ли поможет нам здесь, в базилике Семпрония, перед пятьюдесятью двумя продажными судьями.

Сенаторы, входившие в состав суда, толпились вокруг Помпея.

Долабелла смотрел на них, не мигая.

Внезапно обвиняемый медленно повернул голову и встретился взглядом с Цезарем.

В течение нескольких напряженных секунд оба вели поединок одними глазами.

Долабелла первым отвел взгляд, но Цезарь знал, что это не признак слабости: Долабелла снова устремил его на сенаторов, все еще толпившихся вокруг председателя.

Однако прений почти не было.

И Цезарь, и Лабиен видели, что судьи не потребовали времени на размышление – лишь стали о чем-то переговариваться, стоя возле Помпея, потом заметили кивок председателя и закивали в ответ.

Гней Помпей был единственным, кто остался стоять перед своим креслом. Он знал, что Долабелла за ним наблюдает, знал, что приговор несправедлив и что на кону стоит нечто гораздо большее, чем взяточник Долабелла. На глазах у Помпея Цезарь пытался превратить суд в открытое противостояние с оптиматами, грозившее восстанием. Помпей понимал, что ответ должен быть ясным, решительным, неоспоримым.

– Невиновен. – И добавил: – Единогласно.

Невиновен: таково было мнение пятидесяти двух судей и председателя.

Гней Корнелий Долабелла был признан невиновным во всех преступлениях, в которых его обвиняли: во введении налогов для личного обогащения, разграблении храма Афродиты, изнасиловании юной Мирталы – иначе говоря, невиновен в повсеместном лихоимстве, которое суд счел недоказанным.

Не виновен ни в чем.

Долабелла откинулся на спинку кресла и улыбнулся, не разжимая зубов.

Помпей отступил и важно уселся на свою кафедру.

Сотни граждан, которые хлопали во время заключительной речи обвинителя, лишились дара речи. Казалось, все они внезапно врезались в непреодолимую стену. Стало ясно, что в Риме никогда ничего не изменится.

Цезарь молча глядел в пол, являя собой живое воплощение разгрома.