Роза

Многие жили здесь годами и учились у старухи лечить руками, видеть прошлое и будущее. Шаманка говорила, что каждый, кто приезжает к ней, имеет свой дар. Все, с кем я говорила, имели дар, полезный для других. Мой дар был бесполезен – я не могла никого лечить и не могла видеть то, чего не видят другие. Я жила в темной дымке.

Зачем ты приехала, спросила Айгуль. Я ответила, что приехала навестить гору, а еще, что меня мучает тяжелое чувство, что смерть ходит за мной по пятам. Но эта смерть не моя, а чья-то. Старуха сказала, что я буду жить долгую жизнь, но мне придется всю свою жизнь говорить с мертвыми.

Теперь, сказала я, мертвые не дают мне покоя, я живу в темноте от их теней.

Что ты будешь делать, спросила Айгуль. Ее жилистое тело было зеленым от желудочного сока барана, а прошитая люрексом косынка покрывала бритую голову. Я ответила, что буду заниматься литературой. Как странно, сказала она. Ты бы могла остаться с нами и говорить с мертвыми, но выбираешь светский образ жизни. Она говорила это и размазывала фермент по своему животу.

В ее взгляде я заметила любопытство. Я не решилась ответить и задала встречный вопрос – долго ли ей осталось жить здесь. Айгуль ответила, что шаманка сказала ей жить здесь пять лет, два года она уже прожила, осталось три. Но, продолжила Айгуль, ей все равно, если будет нужно, она останется здесь и на всю жизнь. С бабушкой, сказала она, спокойнее, здесь мало тревоги и всегда есть еда и работа. Разве тебе не хочется жить с нами, снова спросила она, ты можешь остаться здесь и говорить с мертвыми сколько угодно. Я почувствовала, что просто так мне от нее не отвертеться, и ответила: разве литература это не разговор с мертвыми? Глаза Айгуль стали пустыми, теперь ей было неинтересно со мной говорить. Она наклонилась к тазу, выпотрошила последние сгустки наполовину переваренной травы и размазала их по ляжкам. Позови собаку, обратилась она ко второй девушке, которая молча слушала наш разговор, та свистнула, и к нам подбежала грязная дворняга. Айгуль бросила ей бараний желудок, обулась в розовые кроксы, взяла таз и пошла к реке омыться в холодной горной воде.

Я ворошила забор, сносила кизяки и солому к большому тлеющему костру, от которого в небо поднимался пахучий густой дым. Устав, я вставала, опершись на вилы и смотрела, как медленно Тянь-Шань меняет цвет: к вечеру он начинал синеть, поднимался степной ветер, который приносил голоса женщин. Они пели и визжали от ледяной воды.