Ртуть

Небеса разверзлись, и целый день с неба лилась вода. Улицы затопило, а здания, простоявшие несколько поколений, смыло. Никто и никогда не видел, чтобы солнце было так затянуто одеялом облаков. И в первый и единственный раз в жизни я узнала, что такое холод.

Я лежала в темноте и дрожала, желая, чтобы она отвалила от меня. Я не хотела, чтобы меня преследовали эти призраки. Я хотела погрузиться в небытие, пока холод не заморозит меня, а тишина не лишит слуха, и я не превращусь в ничто и не забуду, что вообще жила.

Вместо этого я начала чувствовать кончики пальцев на руках.

Затем пальцы ног. Затем руки и ноги. Постепенно, в течение времени, которое могло длиться час, а могло длиться и неделю, мое тело понемногу возвращалось. Испытываемая боль заставляла меня жалеть о том, что при жизни я не была лучшим человеком. Это, видимо, было наказание. Ребра грозили треснуть при каждом вдохе, но я как-то дышала. Внутренности словно вырвали из моего тела, разрезали на куски, а потом засунули обратно. Болело все, каждую секунду каждой минуты каждого часа…

Я молилась о забвении, которое никак не наступало.

А потом, ни с того ни с сего, я открыла глаза, и темнота исчезла.

Кровать, в которой я лежала, не была моей. Единственный матрас, на котором я спала за всю свою жизнь, принадлежал Кэрриону Свифту, но это была не его кровать. Для начала, она была гораздо больше, и от нее не пахло ондатрой. Мое тело укрывали безупречно белые простыни, поверх которых лежало толстое шерстяное одеяло. Потолок высоко над головой не был бледно-золотистого цвета песчаника.

В основном он был белым, но… нет. Он не был белым. Он был бледно-голубого цвета с размытыми полосами и пятнами голубовато-серого, образующими облака. Это выглядело великолепно. Стены комнаты были более темного оттенка синего, граничащего с фиолетовым.

Как только я разглядела этот цвет, а также не одну, а целых пять разных картин в тяжелых позолоченных рамах, развешанных по стенам, плюшевую кушетку в углу комнаты и полку напротив кровати, заставленную таким количеством книг, какого я никогда раньше не видела в одном месте, в тот же момент всепоглощающий страх вонзил в меня свои когти.

Я все еще была во дворце. Где еще я могла быть? Никто в Третьем округе не смог бы собрать столько денег, сколько требовалось для создания краски фиолетового цвета. Не говоря уже о том, что единственными произведениями искусства, которые я когда-либо видела, были выцветшие картинки в книгах, но эти были настоящими.