По левую руку от Дуглесс виднелись кущи фруктовых деревьев, меж которыми в центре возвышался какой-то странного вида холм с деревянной оградой на вершине.
— Что это? — спросила она у Гонории.
— Это — курган, — ответила та и поторопила ее:
— Ну, давайте же пройдем в сад!
Они сошли по кирпичным ступенькам вниз, пересекли приподнятую над уровнем земли дорожку для прогулок, протянувшуюся вдоль увитой розами стены. Гонория распахнула дубовую калитку, и они оказались в саду. Попутно Дуглесс обнаружила, что ее наряд сковывал движения лишь в верхней части, а начиная с талии и ниже он никак не мешал ей: вся тяжесть от нижних юбок ложилась не на ноги, а на фижмы, а отсутствие трусов порождало в Дуглесс весьма странное ощущение, будто она разгуливает совершенно голой.
"
"Сад был очень милым, и ей особенно понравился идеальный порядок, в каком он содержался: растения здесь росли в соответствии с законами симметрии, и кругом царила абсолютная чистота. На глаза ей попались несколько работников — не менее четырех взрослых мужчин и пара подростков, — которые с помощью граблей и метел, а также, видимо, за счет собственного старания и делали садик столь привлекательным.
Теперь она вполне понимала, почему Николас был удручен видом беллвудского парка. Но, разумеется, чтобы должным образом ухаживать за садом, требуется постоянный труд многих и многих людей!
По посыпанной гравием дорожке, что тянулась вдоль сада, Гонория привела ее к увитой виноградом беседке. Насколько могла заметить Дуглесс, на виноградных плетях не было ни одного увядшего листочка или пожелтевшего побега, повсюду свисали в изобилии еще незрелые гроздья винограда.
— Ой, как тут чудесно! — прошептала Дуглесс. — Я никогда не видела такого чудного сада!
Гонория на это лишь улыбнулась, а затем села на скамью под грушевым деревом, ветви которого красиво распластались по стене, взяла лютню с колен и спросила:
— Так вы сейчас станете меня учить?
Дуглесс села с нею рядом и развернула матерчатый сверток, принесенный для нее слугой.
В нем был большой ломоть белого хлеба, не похожего на белый хлеб двадцатого века: он был более плотным и очень-очень свежим, а в корочке виднелись странной формы дырочки. Вкус его был божественным! Сыр же оказался острым и тоже совсем свежим. В бутылке из жесткой кожи оказалось кисловатое на вкус вино. Был в свертке и небольшой серебряный кубок.
— А что, воду тут не пьют? — спросила Дуглесс.
— Нет, вода плохая, — ответила Гонория, настраивая свою пузатенькую лютню.
