Сдавайся, это любовь…

Ладно, научу…

– Ой, Кирилл, жалко, конечно, твою тачку, – Баранов вошёл в кабинет с маленькой чашечкой кофе. В глаза не смотрел, просто петлял мимо рабочих столов, направляясь к окну, откуда был виден задний двор служебной парковки, залитый пеной и чёрными разводами сажи. Не вытерпел Бяша, сам пришел. Трус. Глупый и нетерпеливый трус. – Пробег какой был?

– Не помню, – отложил телефон и откатился на кресле, чтобы рассмотреть этого ублюдка лучше. Предчувствие, мать его… Предчувствие! – Всё равно менять хотел, поэтому не убивайся ты так сильно, майор.

А хочешь, я тебе её продам по-братски? Работы там на пару недель, и вновь на её безупречной полировке заиграет солнышко.

– А я и правда удивлён, – усмехнулся Баранов, присел на подоконник и закурил. – Сколько стоила-то? Ляма два, наверное, а ты спокоен как удав. Не бегаешь, слезами не умываешься, неужели ты настолько богат?

– Я просто не настолько туп, чтобы лить слёзы по железяке. Иконки только жалко, мамочка со всей любовью на торпеду лепила, – смахнул со стола свои вещи и встал.

– Говорят, ты рапорт на увольнение Гвоздю на стол бросил? – Баранов так противно хлюпнул кофе, что по нервным окончаниям шибануло.

– Врут, Бяша. Это ж когда было? Ещё до твоего чудного воскрешения, – взял с вешалки куртку, а потом бросил все на стул и подошёл к нему вплотную. – Я пока тебя, падлу, за решётку не упеку, перед глазами у тебя маячить буду. Всё у тебя заберу, мразь. Ты у меня звёздами своими срать начнёшь, и никто тебя не прикроет! Ни барыга Орлов, ни Гвоздь, благодаря которому вырвался из болот.

Только про благотворительность мне тут не рассказывай, я этого старика знаю, как облупленного, у него на чужаков аллергия. Понос открывается страшенный! Поэтому я всё равно узнаю, что ты на него нарыл, и сдам вас обоих, падлы купленные. Запомни этот день, Баранов! Запомни… Ты не машину мою взорвал, это ты моё терпение в крошку размолотил.

– Как тебе Мила? Хороша в койке, да? – он словно и не слышал меня, безэмоционально смотрел, как мою ласточку увозит эвакуатор, а дворник дядя Федя из шланга смывает все следы произошедшего.

Вот только зрачки его пульсировали в такт сбивчивому сердцебиению, выдавая истинное состояние. Херово ему было… Но ничего, пусть привыкает. Глядишь, и аллергия, как у Гвоздя, откроется.

– А я своих женщин не обсуждаю, гражданин начальник.

– Молодец, вот своих и не обсуждай. Только ошибся ты, Милаша моя. И так будет всегда.