Сдавайся, это любовь…

Все к чертовой бабушке на каникулы отправляется без права на амнистию. Муравьи мыслей разбредаются по норкам, а я становлюсь покладистой и даже безвольной. Но главное – мое сердце. Моё встревоженное, израненное сердечко начинает биться часто-часто, а по телу течет жалящая истома.

Вот так он на меня влияет! Как на жалкого влюбленного зайчишку…

Это давно забытое слово стрельнуло внутри сладостным спазмом. Я даже не сдержалась и застонала, а потом обвила крепкий мужской торс трясущимися руками.

Ну и гад же ты, майор Чибисов!

А ещё мент называется! Украл сердце, спокойствие, заставил поступиться принципами, завладел, а после овладел. А ещё и окольцевал, получается. Гадкий! Гадкий майор!

– Пойдем, Людмила Аркадьевна, кофе сварю тебе, – Кирилл подхватил меня на руки и усадил в мягкое кресло. Стол был вновь полон сюрпризов: дымящиеся тосты, омлет, обжаренная на гриле колбаса и свежезаваренный чай с листиками мяты.

– Я не буду кофе, – с жалостью прошептала, осматривая сверкающий агрегат, умеющий готовить кофе на любой извращенный вкус.

– Вот и хлебай, малыша. Так, – Кирилл быстро надел часы, с прищуром всматриваясь в циферблат. – Думаю, три дня на адаптацию тебе будет достаточно. После работы заеду, собери вещи и будь готова. Ориентировочно после шести. Кстати, ты идёшь в офис сегодня?

– К семейной жизни, – Кирилл поднялся и начал отжимать апельсиновый сок, забрасывая очищенные дольки в соковыжималку.

– Чибисова! – внезапно рыкнул он и резко обернулся. – Я всё сказал!

Мои перепонки жалобно затрещали от столь кардинального и неожиданного изменения его тона.

– Ты всё решил? Да? – сжимала вилку в руке, желая лишь, чтобы она согнулась в форме фигушки, чтобы этому майору, так сказать, писю к носу поднести. – И каков твой план? Развести – ты меня развёл, может, и в ЗАГС идти необязательно? Распишешь нас без шума и пыли?

– Да если надо, я тебя и у мамы, и у папы отпрошу.

– То есть не припёрло ещё? – вспыхнула я, как дура, ведясь на его провокацию.

– Ты меня испытываешь, что ли, Чибисова? – весело хмыкнул он, опёрся о край столешницы, складывая красивые рельефные руки на груди.