— Наш сын — чудо. Он — мой ключик к любимому.
— А болезнь зачем придумала?
Важен ли этот вопрос после всего, что только услышала?
Ответ — да. Хочу до конца понимать поведение и поступки каждого.
— А как бы я иначе Рому удержала? Была бы здоровой, он бы рядом не остался. К тебе побитой собакой сбежал. А так... когда захочу, всегда приезжает. Волнуется радует всем, чего не попрошу. Боится за ребенка и за меня.
— Нет, Кира, за тебя он не боится, — говорю уверенно, глядя бездушной твари в глаза. — За ребенка да.
Ведь им ты его шантажируешь. Ты — всего лишь инкубатор с капризами. Зотов не будет с тобой, когда ты родишь. И не только потому, что узнает правду.
— Он тебе не поверит, - перебивает внушающая лишь мерзость особа. — Я не допущу.
Качаю головой, не слушая ее бредни и угрозы, и всё-таки договариваю:
— Рома не будет с тобой, Измайлова, потому что он тебя НА САМОМ ДЕЛЕ не любит.
Санузел покидаю будто во сне и впервые радуюсь, что Арбатов по-хозяйски подгребает меня под бок. Есть шанс свалиться раньше, чем дойду до машины.
27.
Домой едем в тишине. Руслан Германович каким то шестым чувством догадывается, что любые его вопросы сейчас будут лишними, а мои ответы не вполне адекватными, и благородно предоставляет передышку.
Пользуюсь ею на всю катушку. Отворачиваюсь к окну и бездумно отмечаю, как проплывают за стеклом Исаакиевский собор, Александровский парк, Невский проспект, Казанский, Гостинка, появляется привычная набережная Фонтанки.
— Почему мы делаем круг?
Оборачиваюсь к мужчине и слегка теряюсь, поймав его внимательный взгляд.
Оказывается, он за мной наблюдает:
— Решил, что тебе стоит немного развеяться
Вот так.
Прямо. Четко. Уверенно: я решил.
Главное, в тему. Мне заходит.
Киваю, принимая ответ, и даже слегка улыбаюсь чуткости. Вот ужу кого душевность — на вес золота, так это у него... но Руслан Германович в этот вечер удивляет щедростью.
Правда, ненадолго. Когда машина, неспешно завершив променад, паркуется в знакомом дворе, а Арбатов вместо того, чтобы попрощаться и уехать, направляется вместе со мной к подъезду и поднимается по лестнице, осознаю: доброта мужчины, привыкшего держать руку на пульсе, не безгранична.
В кабине лифта снова молчим. Я, не зная, о чем говорить, бездумно отслеживаю как меняются цифры на табло. Моего спутника тишина не напрягает от слова «совсем». Прислонившись к поручню, он что-то неспешно просматривает в телефоне, читает и печатает.
В квартире ещё интересней.
