Седьмое небо в рассрочку

Шатунов искал ответы на множество вопросов, которые в своем большинстве сливались в один: почему жизнь построилась так, а не по-другому? Чем он провинился перед госпожой судьбой, что она с постоянным упорством пытается его сожрать?

И вдруг он проснулся…

Через пять минут девушки пили токай (для него в кафешке нашлась бутылочка), а он баловался коньячком. Именно баловался, Шатун давно усвоил, что женский пол не любит выпивох, да и самому состояние опьянения не нравилось.

Но выпивка делает свое подлое дело: ни с того ни с сего ему, как в былые добрые времена, захотелось на девчонок произвести максимум впечатления.

Он выудил из дипломата полкило икры и прямо в пакете, лишь развернув его, кинул на стол, потребовав у официантки ложки. Дура принесла обеденные алюминиевые ложки, которыми были завалены все столовки СССРа, Шатун вздохнул и с чувством сказал ей:

– Принесла бы десертные, я б еще понял. Но почему мы должны лопатами загребать такой деликатный продукт?

– Чайные устроят? – спохватилась официантка.

Во время их диалога Ева хохотала. И потом хохотала, когда ложечками ели икру, признавшись, что первый раз лопает дефицит ложками. Вскоре слегка раздосадованная Таня попрощалась. Наверняка поначалу она решила, что классно упакованный Леонид ради нее расщедрился, а он почти не смотрел в ее сторону, девушке стало скучно. Конечно, Шатун ей даром не нужен был, смазливые девицы жаждут поклонения, восхищения, внимания хоть от гиббона, который разговаривает предлогами вместо слов.

А если у гиббона есть бабки, он чудесным образом облагораживается. Но Шатуну довольно имени Таня – это красный свет светофора, сигнал опасности.

Ева осталась. Болтали без заигрываний и недвусмысленных намеков. Доедали икру, допивали спиртное и спорили, например, о политике. Куда ж без нее-то, родимой?

– Извините, Леонид, мы закрываемся, – деликатно сказала официантка, наклонившись к нему.

Она назвала сумму и ушла. А он поступил так, как в те времена еще мало кто поступал.

Просто положил деньги на стол, и для Шатуна уже тогда это был естественный жест. Разумеется, не стал прятать в дипломат остатки икры. Ева, идя к выходу, отвела руку с вытянутым пальчиком назад, напомнив расточителю:

Леха усмехнулся, взял ее за локоток и молча вывел на улицу, дав понять, что девушке напоминать мужчине о сдаче нехорошо.

Очутились они у проезжей части и приуныли. Одиннадцать ночи – это не сейчас, это тогда.